Чтение онлайн

Холланд-парк, Лондон

14 августа 1888 года

После последнего вращения палкой я возвращаю оружие вдоль тела, завершая своё таолу,24 дыхание едва сбито после этой жалкой тренировочной сессии.

К счастью для моего самолюбия, мастер Шэнь Фэй-Хун не должен задержаться в Англии. Моя ученическая гордость трепещет от желания снова помериться силами со своим учителем. Возможно, на этот раз мне удастся заставить его преклонить хотя бы одно колено.

Я зачёсываю назад лишённые пота волосы и собираюсь убрать инвентарь, когда призрак в безупречной провокационной ночной рубашке неожиданно возникает в моём поле зрения.

Я тру глаза, пытаясь избавиться от этого соблазнительного видения, но её хлёсткий голос вонзает свои клыки в мои попытки к бегству.

— Вы убили их, милорд.

Я устало вздыхаю. Снова и снова эта бесконечная фраза. Этот приговор, который перерезает мне горло ещё до того, как он произнесён этими желанными губами. Столь же скучная, сколь и оглушительная. Тем не менее, один взгляд на опущенные крылья моей бабочки возвращает мне интерес к ней.

При свете масляной лампы её радужки приобретают оттенок её лимба. Чёрный, как её гнев, красный, как моя кровь. Я, желавший, чтобы она видела только меня, теперь полностью удовлетворён. Даже если бы я предпочёл видеть этот взгляд в своей постели.

Её плечи подёргиваются от яростных спазмов. Её распущенная коса отдаёт свои длинные волосы во власть её груди, прикрытой слишком большим количеством приличий. Светловолосая сирена, вышедшая из моря, чтобы увлечь меня в свои бездны. Я позволил бы себе утонуть без сопротивления, если бы она не держала своё танто в правой руке.

— Вы убили их, — повторяет она.

Что ж, в конце концов, мы в бальном зале. Было бы невежливо с моей стороны не принять этот танец.

— Мне кажется, мы уже установили этот факт, min sommerfugl.

— Вы перерезали им горло, — стонет она.

Интересно. Я набрасываю дьявольскую улыбку.

— Уточни, какое именно, пожалуйста. Я перерезал столько, и все шеи похожи друг на друга, когда они купаются в крови.

На этот раз мой чёрный юмор не выцарапывает и тени веселья на этом рту, изогнутом от отвращения.

— Моих родителей! — взрывается она. — Я вам… Я видела, что вы с ними сделали!

Наконец-то она дошла до этой стадии воспоминаний! Ей потребуется не так много времени, прежде чем…

— Вы не оставили им ни единого шанса! А я была там, я всё видела, и я помню. Я ненавижу вас, милорд! Вы слышите? Я проклинаю вас, вас и ваше безумие! Вас и вашу жестокость! Вы отняли у меня всё! Зачем? Зачем вы это сделали? Они никому не причинили зла…

Мой жгучий ответ внезапно застывает в горле. Я так часто слышал, как она провозглашает своё отвращение ко мне, я даже так надеялся. Почему же её агония вдруг мешает мне дышать?

Она издаёт слабый стон, лишённый слёз. Её гнев прогрессирует, скоро она не сможет их проливать. Мой взгляд скользит по её шее, исцарапанной кошмарами. Её шрамирование тоже процветает. Нет, я не могу позволить ей оставаться в таком состоянии. Мне нужна её ясность так же, как и её отвращение. Одна лишь слепая ярость не закроет веки моего трупа. Я проглатываю и душу этот коварный порыв человечности во всей своей душе.

— Я же сказал тебе, Эмилия. Чтобы это узнать, нужно прочитать твоё письмо. А чтобы его прочитать, нужно меня убить. Итак…

Я раскрываю руки, предлагая свою будущую мертвечину её ярости.

— Чего же ты ждёшь? Иди, я здесь. Лети ко мне,min sommerfugl.

Её пальцы сжимаются на оружии, её губы искажаются от боли. Это та боль, которую она хочет причинить мне, или та, что мешает ей отправить меня в гроб? Я мог бы решить утешить её словами. Моя привязанность, возможно, даже захотела бы этого, если бы она сама к этому стремилась. Но она пришла не за этим. Она жаждет моей смерти так же сильно, как и своей собственной жизни.

Я вырвал её из её существования, и она всё равно продолжает смотреть на меня так, словно я — её вселенная. О, ну полно, Эмилия, какой же жестокий бог мог овдовить тебя таким отвратительным творением? Я не заслуживаю того, что читаю в её великолепных зрачках, я достоин лишь её лезвия. Того, которое я выбрал вложить в её мстящие руки почти девять лет назад.

Зверь усмехается над её трогательным колебанием, в то время как человек тайно восхваляет его.

— Я голоден до твоей ненависти, Эмилия. Накорми меня!

Колебание уступает место агрессии. С душераздирающим криком её гнев обрушивается на меня, яростно опускаясь на мою грудь. Я парирую удар в последний момент, желая разжечь угли её надежды, задушенной в её простынях.

— Позволь своим кошмарам унести твой гнев. Он не поможет тебе против меня.

— Поможет, когда вонзится в ваш труп, милорд!

Моя талантливая ученица не даёт отвлечь себя моей защитой. Произнеся свою восхитительную погребальную речь, она переходит в контратаку — звериную, необдуманную и рискованную. Она наносит удары не для того, чтобы убить меня, она оскорбляет меня, чтобы забыть. Однако я не позволю ей снова потеряться, уже слишком поздно для этого. Слишком поздно для нас обоих.

Поэтому я позволяю её ярости обрушиваться на меня, даже не пытаясь особо уклоняться, уступая ей даже несколько капель своей нечестивой крови, и даже свою любимую рубашку. Если бы это могло облегчить её чудовище, я бы пролил её сам. Но я уже давно усвоил, что недостаточно поить его его же ненавистью, чтобы утолить его жажду. Он только растёт, пожирает, сокрушает. А моя бабочка слишком драгоценна для меня, чтобы я решился оставить её между его прожорливыми когтями.

Отмеченные истощением, удары Эмилии постепенно слабеют и лишь касаются моей рубашки с криком ярости. Разгром знаменует её покорность в её озадаченных радужках. Я дарую ей ещё несколько минут веселья, прежде чем решить положить этому конец.

Перед лицом другого противника я позволил бы ей увядать в её отчаянии, я бы даже наслаждался этим, прежде чем нанести последний удар, но с ней… Её непокорность заставляет меня желать заставить её преклонить гораздо больше, чем одно колено.

И зажал её чудовище своими губами.

Разбивая свою отвратительную фантазию, я обезоруживаю Эмилию простой блокировкой её запястья. Когда-то я учил её обходить эту защиту. Но сегодня вечером она, кажется, бросила моё обучение в забвение своего разума.

Её танто отброшено в сторону, она поднимает кулаки и принимает защитную стойку. Как бы её воинственная поза ни хлестала моё тело, полное желания, я должен прекратить это, если не хочу, чтобы она повредила своё.

Резким движением я подсекаю её лодыжки палкой, выводя из равновесия. Её руки беспомощно взмахивают в воздухе, пытаясь восстановить устойчивость.

Тщетно.

Она падает на спину и распластывается во весь рост. Её боль отдаётся эхом на эбеновом кафеле, пожираемая рельефом королевских кобр.