Чтение онлайн

Его жадные глаза теряются в себе подобных.

— Но одна женщина может.

— Нужно ещё, чтобы она это поняла, — задыхаюсь я.

Моя пылающая рука ложится на его торс, сотрясаемый хаотичной дрожью. Он боится, я чувствую, но я сама в ужасе. В ужасе от величия этого желания, которое может смести всё на своём пути.

Понимая моё колебание, если не интерпретируя его собственное, он отстраняется с покорным вздохом и дарит мне утешительный поцелуй руки.

— Пойдём,min sommerfugl. Позволь проходу сомкнуться за нами и вернёмся каждый в свои шёлковые простыни.

Глава 11

Бессмертный дуэт

Дориан

Квартира Грэма, Литтл-Коллингвуд-стрит

Бетнал-Грин, Лондон

8 августа 1888 года

Крепкий силуэт Томаса выступает из полумрака, чтобы явить одно за другим очертания его мускулистого тела. Движимый желанием покончить с этим побыстрее, я быстро раздеваюсь, позволяя пиджаку и брюкам упасть на убогий пол, пока не остаюсь всего лишь идолом из плоти в рубашке, в усталом ожидании его обожания. Моё тщеславие велит мне заставить его простереться ниц, ползти на коленях к моему члену, который должен быть возбуждён, чтобы принять его поклонение.

Однако кристальный голос золотоволосой девственницы не перестаёт меня мучить, сводя на нет все мои попытки разврата.

«Какая ирония, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному».

О, как же я уважаю его, Эмилия. Я даже собираюсь проявить благочестие во рту Томаса.

Перспектива излить свои почести на его тонкие губы должна была бы восхищать меня, однако мой член, кажется, не желает проявлять терпимость. Итак, как и в каждом соитии, я фантазирую о распростёртом теле своей ученицы на этих грязных простынях, которые моё похотливое воображение превращает в чёрные шёлковые простыни. Моё безумие рисует её изгибы, истомлённые моими ласками, её анатомия чувственной женщины накладывается на мужской член, стоящий передо мной.

Я тотчас закрываю веки, чтобы усовершенствовать этот восхитительно эротический сон. Её нежно-сладкий аромат ложится в уголки моих губ, жадных его вкусить. Я провожу по ним жадным языком, чтобы собрать этот сладкий нектар, но никакой вкус не приходит насытить мои вкусовые рецепторы.

«Какая ирония, милорд!»

С рыком, сочащимся разочарованием, я открываю глаза и проституирую свою полупрозрачную синеву в гниющем янтаре Томаса. Искушение очиститься в ясности взгляда Эмилии никогда не казалось мне столь насущным.

Мой друг детства хмурится при виде моей бесстрастности, но не позволяет себе ослабеть в своей глубинной потребности удовлетворить меня. Той, которую я в нём пробудил. Той, которую я теперь готов уничтожить.

Внезапно он падает на колени и твёрдой рукой направляет мой инертный член в свой рот. Я смотрю, как он покачивает бёдрами, стимулируя меня. Его щёки втягиваются, ускоряя темп в надежде раздуть угли моего желания.

Догадывается ли он, что они уже превратились в пепел?

Я поднимаю скучающий взгляд к потрескавшемуся потолку, исследуя его трещины в надежде замуровать в них свои сомнения, заделать их высокомерием. Однако моё безумие, похоже, на этот раз не желает с этим мириться.

«…а не к своему собственному».

Правда, я всегда использовал эту оболочку, чтобы осуществлять свою манипуляцию. «Заботы» герцога Девелтона оставили мне лишь пустую тушу, поэтому мне всегда казалось логичным вставлять её в подобные ей, изъеденные тем же упадком. Было время, когда я даже верил, что однажды заполню её отвращением и страданиями. Сожаление, отвращение, это удовольствие, которое я заставлял себя испытывать — будь то во влагалище шлюхи или в заднице содомита. И всегда подавляя оргазм.

Мой дядя научил меня до крови использовать эту броню, выкованную насилием и жестокостью, уверяя, что никого не заинтересует мужчина, замурованный внутри. Однако восемнадцатилетняя девушка пробила её своими словами и улыбками, чтобы добраться до него.

Эмилия…

Ты права, моя бабочка, я не более чем труп, отданный во власть порока и разврата. Отброс, которым увлекаются на время одного толчка бёдрами, прежде чем бросить в болото забвения. Когда-то разврат казался мне логичным продолжением моего падения. Отдавать свой член первому встречному — часть моего проклятия. Моё тело было ничем, и вот я готов сделать его твоим всем.

Ты научила меня, что, возможно… Да, возможно, моя душа, какой бы падшей она ни была, всё же может вернуться в эту кожу, осквернённую столькими годами мрака.

Я попробую, моя бабочка. Я вырву из его трупа то, что он унёс с собой в могилу. Я отвоюю то, что принадлежит мне, и, возможно, тогда ты однажды захочешь его. Возможно, ты даже сможешь научить меня тому уважению, которого, по твоему мнению, я заслуживаю, когда я — лишь бесчестие.

Мои сомнения теряются на угловатых чертах моего узурпатора. Его лоб хмурится, когда он понимает, что ему не удаётся заставить меня кончить. И впервые в моём существовании я вижу его таким, какой он есть на самом деле. Таким, какие они все. Суккубы и инкубы, вышедшие из моих детских кошмаров. Созданные этим чудовищем, призванные моей потребностью в искуплении.

Какую же вину я совершил, если не то, что сознательно впустил их во взрослую жизнь, чтобы они овладели мной?

Тошнота внезапно овладевает моими внутренностями, терзаемыми моим прошлым. Отвращение к себе наполняет мой рот кислым комком сожалений.

Я хочу изгнать их, я хочу избавиться от них. Они слишком долго правили моим королевством, и пора этому положить конец. Я поднимаю правую руку на уровень глаз, вглядываясь в линии, начертанные на моей ладони — линии моей распутной жизни.

Да, эта оболочка — профана, объектная, но она моя. И я больше никому не позволю её осквернять.

Внезапно лёгкий ветерок касается моей шеи, облегчая мои муки своей воздушной безмятежностью. Голос — столь же женственный, сколь и знакомый — проникает в мой успокоенный разум.

Нежный. Честный. Освобождающий.

— Наконец-то, min bror21 . Наконец-то.

Резким движением я освобождаю свой член из его клетки из плоти и пристально вглядываюсь в квартиру в поисках её; моё дыхание так же слабо, как и моя надежда когда-нибудь снова её увидеть.

— Элизе?

— Очаровательно, Дориан, — рычит Томас у моих ног. — Рада узнать, что ты думаешь о своей сестре, пока я делаю тебе минет.

Я опускаю взгляд на его отвратительную покорность. Его наивность вызывает у меня желание вырвать на пол эту любовь, которая сочится из его глаз побитого щенка, покинутого хозяином.

Если бы это была она… Нет, она никогда не испытает ко мне ничего подобного. Её почитание меня будет ограничиваться её ненавистью. Ничем иным.

Невыносимая мигрень овладевает моими висками, знаменуя возвращение моего покойного угнетателя, чей вопль хлещет мой череп в муках.