Чтение онлайн

Сошлись в кругу, в паре саженей друг от друга. Мужичок отвесил мне вежливый поклон, чуть не в пояс. Я лишь плечом повел да кивнул, вставая в боевую стойку. Тут подлетел один из подпоручиков, принялся осматривать мои перчатки — видать, выискивал, нет ли в них железок каких для утяжеления. Итиро что-то быстро, отрывисто проговорил ему на их птичьем языке; офицер вдруг покраснел, как вареный рак, и поспешил ретироваться обратно к столу, по пути кланяясь мне чуть не пять раз кряду. Видать, Итиро дал понять, что я — гость особый, и оскорблять меня лишними подозрениями — себе дороже.

— Дзюдо? — проронил мой противник, удивляясь моему натиску. Стойка у него была диковинная: ладони раскрыты, руки опущены, ноги — словно ватные. Никакой стати, ни малейшего намека на ударную мощь. Эдак он собирался хлестать меня, как плетью, а не кулаками работать.

— Семен, — откликнулся я, разминая плечи. — Ну, Дзюдо, не обессудь. Бить буду больно, коли подставишься.

Рванул я вперед молнией, не давая ему опомниться, и попросту сшиб мужика с ног. Удара не наносил, лишь подхватил его под пояс да толкнул, завертев на месте. Дзюдо, надо отдать должное, сгруппировался, встал кувырком и вмиг принял стойку, хмурясь пуще прежнего. Толпа солдат, почуяв горячее, взревела:

— Ханган! Ханган! Тюи-доно! — кричали те, кто явно поставил на меня свой грош.

Я осклабился, обернулся к орущим и вскинул руки, призывая их кричать еще пуще, прикладывая ладонь к уху — мол, не слышу, господа, погромче! Солдаты зашлись в экстазе. Я же, вновь развернувшись к противнику, подпрыгнул на месте, перенося вес с ноги на ногу, выкинул пару «двоек» в пустоту — кулаки рассекли воздух. Толпе — загляденье, а Дзюдо — как красная тряпка быку. Он шагнул вперед, метя рубящим ударом ладони прямо мне в шею. Хотел было я встретить его пинком в живот, да вовремя приметил: левая рука у него напряжена, так и ждет захвата. Хитер, бестия! Принял я удар на грудь, вскользь — грохнуло так, словно мешок с овсом об пол ударили, зато я в долгу не остался: правой рукой вцепился в его горло. Присел, да с натугой выпрямился, словно тяжеленную гирю на вытянутой руке пошел поднимать.

Раздался всеобщий ах, перешедший в ошарашенный вздох: ноги моего соперника оторвались от земли, он судорожно вцепился обеими руками в мое предплечье, беспомощно барахтаясь в воздухе. В плечах я его на голову выше был, так что вздернул я его без всякой опаски, почитай, на пол-аршина от песка. Под неистовый вой толпы я резко встал на носки, качнулся назад и с размаху опрокинул «борца» спиной на песок, вышибая из него весь дух. Придержал, конечно, чтобы шею не сломать — пусть шмякнется красиво, напоказ. Видать, понял японец, что губить его я не собираюсь, и принял игру: выгнулся в спине колесом, уперся пятками да плечами в землю, а руку скрюченную к небу тянет — будто в предсмертной агонии. Ишь ты, акробат! Мне бы такую гибкость в пояснице, цены б не было.

— Ханган! Ханган! — неистовствовала толпа с моей стороны. — Кадзан! Кадзан! — перекрывали их глотки сторонники моего супостата.

К общему безумию примкнули и судьи. Тот самый подпоручик, что перчатки мои проверял, пулей влетел в круг, припал на колено возле моего противника. Обменялись парой слов, и офицер, видать, тоже вошел во вкус — поднялся, да и принялся громко отсчитывать от десяти до ноля, как на настоящем ристалище. Я же не спешил, прохаживался по кругу, подбадривая своих жестами, будто барин на ярмарке. Мой оппонент, изображая великое страдание и нечеловеческую боль, медленно поднимался с песка. Сторона его орала, солдаты рвались с места, дабы подсобить товарищу, но их удерживали, не давая нарушить чистоту поединка.

— Что, Дзюдо Кадзанович! — прокричал я, потешаясь над японцем, что пошатывался для пущего эффекта, будто пьяный после четверти сивухи. — Поди, готов уже капитулировать?!

Орал я просто ради задора, прекрасно ведая, что ни черта он по-нашему не разумеет. Однако посыл мой был ясен, и японец в ответ выдал целую тираду на своем птичьем языке, полную ярости и брани. Я чуть присел, пружиня ноги, и с двух размашистых шагов сиганул вверх, намереваясь попросту задавить супостата своей массой. Не тут-то было! Кадзан, словно уж, нырнул в сторону; я приземлился неудачно, увязнув в песке и, кажется, задел колено о твердую землю. Не успел я выпрямиться, как этот акробат уже вскочил мне на спину! Оттолкнулся от моего колена, закинул одну ногу на плечо, следом — вторую, и сцепил ступни в замок прямо у меня на лопатках.

Тут же — бац! — хлопнул меня обеими ладонями по ушам. На диво, не больно, но звон в голове стоит знатный, и со стороны, должно быть, выглядело весьма эффектно. Попади он пониже, пожалуй, контузило бы, а так — лишь уши зарделись да в висках зудит. Ох, ловкач! Задал он мне задачу, нечего сказать.

Я для вида пошатнулся, изображая контузию, и сделал пару шагов назад, мотая головой, будто ошалелый. Кадзан, почуяв легкую добычу, уже вознамерился соскочить с моей спины, но я перехватил его под коленями да как закружусь на месте! Японец сперва вцепился в мою голову, как клещ, да после легкого тычка в колено разжал пальцы — сорвался, точно куль с мукой, откинувшись назад. Вертел я его, почти не чувствуя веса — что пудовая гиря, что живой человек, едино. Главное — в песке не оступиться, ногу не вывихнуть.

Кульминацией сего танца стал резкий выпад: я припал на колени да с силой подтолкнул супостата. Кадзан, сорвавшись с моих плеч, полетел прочь — крутился, как березовый лист на ветру, и вылетел прямиком за черту круга. Пару раз кувыркнулся, прежде чем замереть на земле. К нему вмиг кинулись солдаты да судья-подпоручик. Отсчет в этот раз был куда поспешнее, ибо японец вскакивал, явно не желая сдаваться по выходу за границу, но — увы! — победу присудили мне. Моя группа поддержки ликовала. Пока я обувался да накидывал китель, меня то и дело хлопали по плечам да спине — эдакое проявление солдатского уважения.

Следом за нами вышла иная пара, но те, попробовав повторить наш маневр, лишь вяло возюкались в песке. Толпа притихла, народ потянулся прочь — главное пиршество уже свершилось.

— Прекрасный бой, — ворковал Итиро, подступая ко мне с веселой улыбкой. — Семен, не желаете подзаработать? Вернетесь домой с мошной, полной рублей. Ваш бой — то была не драка, то была сцена! Вы сдерживались, ваш соперник тоже — вы устроили дивное представление. Предлагаю повторить через пару дней. Можете порепетировать, мы подыщем еще пару умельцев, покажем красоту в городе, перед гостями. Представим вас как Хангана — могучего артиллериста, выросшего в горах. Сошьем маску на пол-лица, перчатки можете оставить — у вас превосходный сценический образ! А уж как вы умеете заводить чернь… в вас умирает артист, друг мой.

— Не друг ты мне, гнида узкоглазая, — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — Так и быть, выйду на арену, но с условием: на представлении именовать меня — Ханган Вахмистр. На том и стоим.

— Хорунжий, — поправил меня японец, расплываясь в смехе. — Вы же сами говорили, что теперь вы хорунжий.

— Пусть по-твоему будет, — я усмехнулся, глядя, как он упивается собственной хитростью. — Ханган Хорунжий. Ладно, черт с тобой.

Пока что приходится идти на поводу у этого беса, втираясь в доверие, дабы заполучить хоть толику свободы. Как выберусь в город, начну искать путей к своим. Через дипломатов да атташе работать — дело гиблое, там люди гнилые, за медный грош родную мать продадут. Искать надо среди людей попроще: среди моряков, что возят грузы да сырье. Идеально — пароходчики, кои часто курсируют меж наших портов и ихними островами.

Только вот вопрос: как весточку передать, чтоб не в корзину для мусора? Владивостокская комендатура — штука неповоротливая, придет простой матрос с бумажкой от «покойника» — его ж за сумасшедшего примут да выпроводят взашей. С Петербургом связываться — надежно, да больно долго. Пока оттуда приказ придет, пока разберутся, пока сыщут меня… война успеет трижды закончиться, а наши «скоморохи» в хлам превратятся. Значит, надо путь надежный, да скорый.

Вариант с почтой пущай остается про запас, как задел на крайний случай, а я буду копать быстрее. Понимаю, что кипу чертежей моряку в руки не сунешь — слишком грубо, мигом схватят. А вот письмо… с этим-то как раз проще. Итиро, желая поскорее выжать из меня знания, блокнот подкинул да карандаши, а служанку, что прежде лишь учила меня словам, теперь приставил ко мне в наставницы по иероглифам. Скриплю зубами, учу — а что делать?