Чтение онлайн

Я прохаживался по периметру, притаптывая песок. Непривычно: твердая почва, устланная мешками, пружинит под ногами совсем не так, как обычный грунт. Важно не увязнуть, не оступиться в самый ответственный момент.

Кадзан начал свою партию: орал на меня, грозил кулаками, призывал толпу к расправе над «захватчиком». Я, в свою очередь, вошел в образ, выплевывая в ответ оскорбления, от которых у любого приличного человека уши бы в трубочку свернулись. «Кривозубый коротышка», «рисовый червь» — бред, конечно, но толпа впитывала эту ненависть, как губка. Люди на трибунах подались вперед, кулаки сжимали, глаза горели жаждой крови.

И вот — старт. Я рванул вперед, имитируя дикий яростный выпад. Деревянная шашка свистнула в воздухе — вложи я в этот удар хоть малую толику реальной силы, да окажись у меня в руках настоящая сталь, от Кадзана бы ошметки полетели. Но я затормозил в последний миг, давая ему возможность подставить древко грабель. С глухим стуком дерево ударилось о дерево.

Кадзан охнул — или сделал вид, что охнул — и отпрянул. Толпа зашлась в исступленном визге. Я же, пользуясь моментом, окинул беглым взглядом трибуны. Офицеры, богатеи, нарядные дамы — все здесь. Где-то среди них должен быть тот, кто приехал сюда не ради балагана.

Я начал теснить Кадзана, обмениваясь с ним ударами — медленно, нарочито неуклюже, чтобы не помять «крестьянина» раньше времени. В голове пульсировало: если сегодня не высмотрю «своего», всё это представление — просто потерянное время и лишний риск. Кадзан подмигнул мне — насколько это было возможно под маской — и вновь замахнулся граблями, имитируя отчаянную контратаку. Игра продолжалась.

— Значит, ты выбрал смерть! — проорал Кадзан, и в этом его крике было столько театрального пафоса, что я едва удержался от усмешки.

Он замахнулся граблями, а я, едва заметно кивнув, подставил голову. Удар пришелся вскользь, папаха слетела с меня, как простреленная, и улетела в песок. Красиво. Толпа взвыла, предвкушая развязку. Началась наша «рубка»: стук дерева о дерево, громкие кряхтения, бестолковые, но эффектные взмахи. Я «споткнулся», дал себя сбить с ног, прокрутился в кувырке, картинно выронил шашку за черту — всё по нотам.

Когда я вскочил и с хрустом переломил древко граблей в руках, Кадзан изобразил ужас. Финальный аккорд прошел безупречно: рывок, подъем, имитация удушения, и мощный бросок на песок. Японец раскинул руки, словно сраженный наповал богатырь, а я, чувствуя себя клоуном в окровавленном (надеюсь, краска) тряпье, поднял кулаки к небу и издал утробный рык.

В меня полетела чья-то недоеденная лепешка — промах. Я, тяжело дыша, медленно обвел взглядом трибуны. Офицерские мундиры, расшитые халаты, лощеные господа в европейских костюмах. Французы, немцы… И тут сердце пропустило удар, а затем забилось в горло.

Среди дам, с презрением взиравших на «грязного захватчика», одна не сводила с меня глаз. Она не хмурилась, не перешептывалась — она смотрела так, словно видела не наемного бойца, а призрака.

Это была Да Цзе.

Мороз пробежал по коже, несмотря на духоту арены. Что она здесь делает? Эта женщина была связана с событиями, о которых я предпочел бы забыть, но главное — она была частью тех, кто стоял за исчезновением сто семьдесят первого Кобринского полка. Если она здесь, значит, либо полк перестал существовать, либо… либо меня продали не те и не туда.

Я медленно опустил руки, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под липкой тканью маски. Если Да Цзе узнала меня, мой статус «дрессированного медведя» Итиро мгновенно превращается в смертный приговор. Теперь вопрос был не в том, как передать чертежи, а в том, как выжить в ближайшие десять минут, не выдав того, что я — не просто «Ханган», а тот самый человек, который должен был сгинуть вместе с моим полком.

Наши взгляды скрестились. Узнала ли? Поди разбери, но я, не подавая виду, отвесил едва заметный кивок и поспешил скрыться в палатку. Едва за пологом дух перевел, как налетел санитар — глаза испуганные, бормочет что-то невразумительное. Оказалось, в первом же заходе я Кадзану поясницу приложил куда как крепче, чем по уговору, а господа офицеры из публики, почуяв неладное, в раж вошли — требуют теперь «честного боя», без поддавков. Стало быть, финал нашего представления перестал быть томным — сулят мне поединок всерьез.

Ну, сумоиста я в песок уложил знатно, коли охотники до драки не угомонились, значит, им мало было. Пусть хоть «задохлики», хоть рослые — донесу до каждого: я не груша боксерская, а человек опытный, битый жизнью, и поддаваться не обучен.

— Ты, главное, не прибей его, казачок, — скалился тот самый подпоручик-судья, что намедни сам по канатам прыгал. Русский язык у него — чисто наш, разве что акцент слегка выдает. — Против тебя выйдет главный над техниками, что шагоходы наши обихаживают. Лютый зверь! Его только с передовой отозвали, он там с вашими казаками счеты сводил, крови попил немало. За ним, глядишь, дам с пяток хвостом ходит — пришел пофорсить, ну а может, и вправду сцепиться захочет. Обучен в академиях, не чета прочим!

— Посмотрим, что за «технота» такая, — буркнул я, оправляя маску и готовясь к выходу.

После двух-то побед и у меня своя компания нарисовалась, пускай и пожиже, чем у соперников. А на песке уже дожидается мой «финалист». Ишь ты, не японец вовсе — француз! Здоровый, плечи в сажень, ручищи — как у кузнеца, а усики по-щегольски завиты. Сразу видно: не из тех «аристократов», что только шампанское в гостиных потягивают. Мускул, видать, трудом да потом нажит. Но самовлюблен, как павлин: ходит, красуется, машет руками, в мою сторону хулу всякую несет — задирается, стало быть, хочет на публику поработать. Ну, погоди, мил человек, поглядим, чего стоят твои академические ухватки против моей казачьей закалки.

Почуял я нутром: Итиро, каналья, ухмыляется в усы. Ему что так, что эдак выгода: побьют меня — толпа довольна, побью я — снова ставки взлетят, а там уж он меня, битого-перебитого, подставит под нужного «героя».

— Ну, сучий потрах, — прорычал я сквозь зубы.

К чертям эти театральные реверансы! Забыл про всякий церемониал, сиганул на помост, поднырнул под канат — и сразу в атаку. Честного боя ему подавай? На войне, голубчик, честность — товар неходовой. Главное — врага огорошить, дух из него вышибить, прежде чем он в стойку встанет.

Влетел в него, как таран, обхватил за поясницу, оторвал от земли — аж жилы зазвенели — и на плечо. Француз, надо отдать должное, крепкий, барахтается, рубаху мою рвет, да куда там! Я на бок завалился, вбивая его спиной прямо в песок, что был на помосте насыпан.

— Кха! — только и выдавил из себя этот петух галльский.

Не дал я ему очухаться, прижал локтями, коленом в ребра — раз, другой! Ударил знатно, с оттяжкой, думал — захрустит. Ан нет, извернулся, поджался, да еще и меня за руки уцепился, пытаясь растянуть, как на дыбе. Лежать под ним — последнее дело, распластаться — значит проиграть. Рванулся, отпрянул, вмиг на ноги вскочил, стойку принял.

Француз поднялся, рычит, матюгается по-своему — а ведь рубаха-то его атласная, щегольская, вся в пыли да песке, вид товарный потерян. Отряхиваться он не стал, лишь кулаки к подбородку прижал и попер на меня, как паровоз. Выкинул «двойку» — мощно, коротко, прямо в челюсть метил. Уклонился я, голову увел, да тут же с отшагом пинок ему под колено вкатил. Удар — смачный, по мышце, от которого любой японец бы на песок осел, как подкошенный. А этому — что слону дробина! Стоит, ухмыляется, мышцами играет.