Чтение онлайн

Я поразился и, с непривычной для себя поспешностью, принялся облачаться. В прихожей, вправду сказать, на вешалке красовалась парадная форма. Тёмно-синие шаровары с широкими одноцветными лампасами того же колера; кушак с серебряным шитьём и шёлковой прошивкой, чёрно-оранжевый; рубаха белая — видать, не казачьего покроя, а из офицерских запасов, но ладно сшитая. И мундир, хоть и не по моей мерке, но, поди, подбирали, чтоб впору пришёлся: двубортный, тёмно-синего сукна, без пуговиц — на крючках, со стоячим воротником, щегольски обшитым серебром. Папаха из чёрного каракуля, с синим верхом, увенчанным серебряным галуном, — красота, да и только! Моя прежняя куда скромнее была. Одно утешает: с цветом войска не ошиблись. Глянул на мундир, а там — серебряные эполеты и погоны, отнюдь уже не вахмистрские. Сотник, чтоб его! Лихо же эти япошки в чинах меня возвели.

Хотя бы в оружии не прогадали. Шашка моя, родная, и кинжал при ней — видать, придержали где-то в описи как имущество, со мною прибывшее. Дорого мне эта шашка в своё время обошлась, а сколь крови она приняла, так и со счёту собьюсь.

Но пуще всего меня изумило обилие наград на груди. Все до единой — мои. Георгиевские кресты четвёртой и третьей степеней, три знака «За храбрость», медали за Туркестан, за Памир, за Африку, за Китай; даже новенькая, за нынешнюю войну — и, что примечательно, ушлый япончик и сюда своё серебряное листье приторочил, за заслуги пред их императором. Ну да Бог с ним, на фоне наших крестов она почти и неприметна. А третий Георгий — видать, прошение Щербакова всё же дошло до начальства. Нарядили меня, ничего не скажешь, весь мой боевой путь, как на ладони, выложили.

Лицо моего французского супостата стоило того, чтобы на него взглянуть — пожалуй, ради одного лишь этого зрелища я бы согласился увешаться хоть всеми памятными лентами мира. Жаль только, что правую сторону груди украшал лишь знак стрелка-отличника. Всё же знака об окончании военного училища недоставало. Ну да полно, я ведь ещё жив, ещё успею.

— Ты что тут вообще забыл? — наконец выговорил француз, и вопрос этот застал меня врасплох.

Нас усадили за чай в тесной беседке. Картина выходила прелюбопытная: два офицера в парадной форме, при всех боевых регалиях, но с такими рожами, будто вчера всю ночь кабацкую драку затевали, сидят себе при полном параде и прихлёбывают чаёк. А вокруг прислуживают девицы в халатиках, с лицами, набелёнными так, точно в муке вывалялись.

— Служу, — ответил я и довольно ухмыльнулся. — А ты, как погляжу, по девкам гуляешь да честной народ кулачными боями потешаешь? До чего же низко пали французские интервенты, не находишь?

— На ссору напрашиваешься? — прорычал он, но следом вдруг расхохотался и запросто протянул мне руку. — Жан. Можно просто «Кэп». Давай-ка отбросим всю эту великосветскую мишуру, к чему нам эти расшаркивания?

— Семён, для своих — Гриня, — я улыбнулся, крепко пожимая предложенную ладонь. — Ну, сказывай, чего ты от меня хочешь, Кэп?

— А что, не могу я навестить доброго человека? Тем паче, как выяснилось, бойца достойного и в военном деле искушённого. Правда, на родине твоей, судя по наградам, начальство тебя не особо жалует, — Жан усмехнулся, кивнув на мои кресты. — Маловато будет для твоего возраста. Я видывал молодых казачат, увешанных Георгиями до самого пупа.

— А я видывал французов потише, да только с аккуратной дыркой от пули у виска, — я лишь пожал плечами. — Слушай, Кэп, ты явился старину ворошить или есть дело поконкретнее? Сразу предупреждаю: с бронешагоходами я дела не имел.

Француз довольно осклабился, знаком отослал японок прочь и, подавшись вперёд, перешёл на доверительный шёпот.

— Вот как? А вот донесения у меня на сей счёт сущие противоположности. Не так ли, вахмистр Гриневич? Ведь довелось вам состоять в отряде поручика Щербака, а тот, помнится, командовал взводом лёгких шагающих машин типа «Скоморох», на коих, коли память мне не изменяет, установлены тридцатимиллиметровое орудие да система залпового огня, — Жан довольно осклабился, точно сыщик, распутавший прехитрое дело.

— Это вам госпожа Да Цзе поведала? — я вежливо улыбнулся, пуская стрелу наугад и сохраняя полнейшее хладнокровие. Нужно было нащупать ту нить, что связывала этого неизвестного мне французского офицера с моей личной историей. Слишком уж он был осведомлён о моих делах.

— Истинно так, пластун, — рассмеялся Кэп. — Мгновенно уловили суть. Да, она самая. К слову, она же перехватила ваше письмо, кое предназначалось вашей возлюбленной. Но сдаётся мне, любезный, в тех строках было не токмо нежное послание даме сердца. А посему предлагаю вам сделку, весьма для вас выгодную. Японцы, чтоб им пусто было, никого на пушечный выстрел не подпускают к разработкам противошагоходного вооружения для пехоты. А ведь у них ныне самый передовой опыт — именно на их театре военных действий бронированные шагоходы сошлись в первых крупных баталиях, в товарном количестве.

— Можете не продолжать, — я поднял руку, останавливая его. — Буду для вас стараться, ежели дадите слово передавать мои письма в экспресс-почту, дабы доходили они до адресата без малейшего промедления.

— По рукам! Свою графскую печать на них ставить буду — долетать станут в одночасье! Слово французского офицера! — Он поднялся с места, протягивая мне руку.

— Постараюсь приложить все свои силы на благо наших держав. Слово казака, — ответил я, поднимаясь и пожимая его жилистую ладонь. — Ну а теперь, выпьем за знакомство и успех наших авантюр.

— Мусенька, — пожилая нянька, словно вихрь, ворвалась в покой девицы, что корпела над тетрадью для чистописания. — Мусенька, ты где успела эдакого французика подцепить?

Негодованию Софьи Павловны не было предела. Она потрясала зажатым в кулаке письмом, бросая на подопечную укоризненные взгляды. Хоть Мария Игоревна Щербак и была уже невестой на выданье, старушка, знавшая Машеньку и её брата Александра ещё с пелёнок, не оставляла над ними своей опеки.

— Что вы, Софья Павловна, с какими французами?! — всплеснула руками девушка, однако взгляд её, полный девичьего любопытства, тут же прилип к гербовой печати. — Да посмотрите же, матушка, оно заказное! А конверт-то, конверт! Я такие только у батюшки видывала. Ну же, дайте его мне!

— Ах, не знакома, говоришь? Ну, погоди, негодница, я всё батюшке твоему доложу, доиграешься! На гимназических вечерах, не иначе, подцепила! Сказывала я Игорю Юрьевичу, что не след тебе на эти собрания ходить, — не унималась прислужница, отчасти из вредности, отчасти от стариковской тревоги. Письмо-то, хоть и скреплено графской печатью да украшено изысканно, могло быть не токмо невинным приглашением, а и смутой для неокрепшего сердца.

После короткой перепалки конверт всё же перекочевал в изящные ручки барышни. Машенька прижала послание к груди, чувствуя в нём некую тайну. В воображении её тотчас возник образ рыцаря на белом скакуне или молодого офицера в расшитом золотом мундире.

Поправив тёмно-синее гимназическое платье и разгладив чёрный фартук, она поспешила в гостиную. Там, в глубоких креслах у догорающего камина, беседовали отец с братом. Мужчины, как обычно, предавались воспоминаниям о восточной кампании Александра, скрашивая досуг бокалами вина.