Чтение онлайн

Главная же печаль — лагерь наш ликвидировали. По документам он есть, а по факту — сплошной полигон да мастерская. Ни одного русского лица, кроме меня, и не сыскать. Значит, надежда только на тех иностранцев, кои сюда с товарами заезжают. Выходит, мой француз — единственный шанс.

Надо держать ухо востро. Шоу закрытое, приглашенные — сплошь свои, японские воротилы да офицеры. Ни одного нашего, ни одного союзника. Значит, мне придется действовать на виду у всех, под личиной «Хангана». Буду надеяться, что господин француз окажется человеком смышленым и поймет мой немой призыв. А коли нет… что ж, значит, придется мне в этом спектакле играть до конца, ожидая, когда судьба подаст мне новый шанс. Скрытность — вот мой главный козырь. Пока они считают меня «дрессированным медведем» в маске, я буду высматривать путь к свободе. Главное, чтоб в той французской делегации нашелся тот, кто сумеет разглядеть за театральным гримом офицера Империи.

Всё оно верно. Палыч да Алексеевич — люди мелкого пошиба, с таких станется и донести, и в штаны наложить от одного упоминания про шпионаж. Трусость — она ведь, брат, заразнее холеры.

А вот на почтальона я глаза давно положил. Ишь ты, «простачок»! Кобура у него висит так, что рука сама на рукоять ложится, страховочный ремешок змейкой уложен — такие повадки ни в какой сельской почтовой конторе не привьют. Это выучка, школа, да не простая. Скорее всего, разведчик, да чей именно — большой вопрос. Может, британцы хвост распушили, а может, и американцы здесь свои интересы блюдут. Вон как вынюхивают, на японцев поглядывают.

Тут, конечно, соблазн велик — попытаться через него сношение наладить. Да вот только боязно: засвечусь перед ним, а он либо сам за японцев работает, либо, того хуже, сдаст меня Итиро, чтобы укрепить доверие к своей «почтовой» личине. Риск не оправдан. Пусть он сам по себе рыщет, а я — сам.

План у меня такой вызрел: раз уж лагерь — фикция, а вокруг полигон, надо искать слабое звено в цепочке поставок. Почтальон — фигура приметная, за ним глаз да глаз, а вот возницы, что телеги с провиантом да порохом таскают, — народ проще. И пускай в телегах под мешками с рисом лежат ящики со взрывчаткой, возницы на всё это смотрят замыленным глазом. Это для них рутина, серая обыденность. Им что мешок зерна, что бочонок с порохом — всё едино.

Вот через таких, «невидимых» работяг, и надо действовать. Завербовать возницу — дело плевое: кому копейка, кому простое человеческое участие, а кого и запугать можно. И тогда передавать весточки через почтальона — это уже будет вторая ступень моей «почты». Глядишь, и дойдет пакет до адресата, не вызвав подозрений у тех, кто за ним приглядывает.

Пока же моя задача — завтрашнее шоу. Буду работать «Ханганом», буду смешить японских офицеров, а сам в оба глаза смотреть: кто из гостей смотрит на меня с интересом, кто не в меру любопытен, а кто — как тот почтальон — слишком уж ловко управляется с мелочами, не свойственными штатскому. В этой игре, где цена — жизнь, главное не торопиться. Итиро думает, что сделал из меня цирковую обезьяну, но я-то знаю: на арене цирка часто происходят самые что ни на есть настоящие, кровавые дела. Завтра будет видно, на чьей стороне госпожа Удача.

Вон оно как: под носом у японцев целый муравейник, и каждый тащит свою соломинку. И фельдъегерь этот «почтовый», и солдатик при стволах, и грузчики у столовой, и, что самое паскудное, свой же собрат-инженер, что «канавки» на листах давит — все они, видать, шпионы, да каждый на свой лад. Тот, что с бумагами возится, опаснее прочих: ежели застукают его — он первым делом «Хангана» в соучастники запишет, чтобы свою шкуру спасти. А Итиро-то и рад будет — дурака-казака обвинить куда сподручнее, чем своего «ценного» специалиста.

Ну да ладно, пусть играются. Моя задача — быть при них «необразованным, но смышленым» медведем, чья интуиция зачастую вернее их сухих формул. Они чертят да считают, а я вижу суть: где металл поплывет, где порох взорвется. Итиро вот на полном серьезе учит меня прыгать со столба под тридцать градусов, как будто на цирковом манеже, а не на глазах у врага. Я киваю, поддакиваю, а сам прикидываю: в бою все будет по-моему. Прыгну, упаду — да так, чтобы враг переломался, а не я.

С сумоистом Тампу — отдельный разговор. Парнишка хоть и тяжел, да на кулаках он мне не чета. У него сила от жира и лени, у меня — от каторжного труда да опыта военного. Обидно, конечно, что хват левой рукой сдал — пальцев-то нет, одни обрубки в перчатке с деревяшками. Итиро обещает протез сделать, мол, «починит» меня. Жди от него, «починит» он — небось, какую железку прикрутит, чтоб я еще ловчее его снаряды таскал. А мне бы пальцы… да хоть бы и деревянные, лишь бы хват держать.

А что до остальных шпионов — надобно мне с ними поосторожнее. Ежели «инженер-чертежник» попалится, мне надо быть первым, кто заявит, что ничего не видел и не слышал, мол, «моя твоя не понимай, моя только сила имеет». Пусть считают меня дурачком, лишь бы до своего дела довели. Завтрашнее шоу — испытание не только для моих мышц, но и для моей выдержки. Выйду на арену, в маске, в шароварах этих дурацких — и буду ждать, не сверкнет ли в толпе прищуренный глаз того самого француза или кто там еще решил полюбоваться на «русского медведя». Главное — в нужный момент ударить, а уж по столбам сигать — дело десятое.

Организаторы, надо признать, выложились. Помост на мешках, присыпанный песком, с этими восьми столбами и веревками — чем не ринг? Пускай это больше на восьмиугольник смахивает, но для местного люда — зрелище невиданное. Богатеи на трибунах, народ внизу за веревочным ограждением — всё дышит суетой и ожиданием чуда. Строили, видать, наспех, с самого утра, а пыль до сих пор в воздухе висит.

В палатке-раздевалке — скудное угощение: лепешки да сыр ломтиками, такими мелкими, что с голодухи только зубы потешить. Итиро, конечно, экономит на всём, кроме рекламы. Глянул я на остальных бойцов: каждый — как попугай в зоопарке. Тампу, сумоист наш, вырядился в синее, маску натянул с витиеватой вышивкой — «Снаряд», значит? Ну-ну. В нашей «тыловой» гвардии такие «снаряды» с ящиками пороха на спине бегали — только пятки сверкали, а этот увалень и шага-то толком сделать не может.

Наконец, ударили барабаны. Завыли трубы, гармоники подхватили — эдакий марш с народным надрывом, будто гремучая смесь военного парада и свадебной гулянки. Играют, к слову, недурно, хоть и лишний балаган. Кавказский бубен тут бы куда лучше лег, да где его возьмешь?

Я поправил маску. Ощущение — странное: обзор сузился, левый глаз вообще в темноте, только правый видит весь этот ярмарочный бедлам. Перчатки мои кожаные — единственное, что связывало меня с прежней жизнью, с настоящим делом. Ну что ж, «Ханган Хорунжий» готов. Пора выходить на подмостки.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри закипает привычная холодная ярость. Пусть они думают, что я — забавный зверь в красных штанах. Лишь бы только в этом шуме и гаме, за маской и театральным гримом, меня не заподозрили в том, что я сейчас пристально сканирую толпу. Где же ты, господин француз? Или кто другой, способный принять мое «письмо» и не выдать меня с потрохами?

Надо будет держаться поближе к краю помоста, когда начну «сражаться». Буду вертеть головой, высматривать. Итиро, конечно, будет доволен — скажет, мол, «артист вжился в роль», а на деле я просто ищу свой путь домой. Барабаны гремели всё громче, и я шагнул из палатки прямиком в ослепительный, пыльный свет прожекторов. Игра началась.

Толпа взревела, как раненый зверь. «Злостный захватчик» против «простого крестьянина» — примитивно, но на вкусы здешней публики ложится идеально. Кадзан в своей нелепой шляпе и с деревянными граблями на плече выглядел так, будто только что с рисового поля сбежал, если бы не та самая красная маска с языками пламени, придававшая ему вид какого-то демона из их сказок. Мой же вид, судя по всему, внушал почтение: красный, как кровь, костюм, массивная папаха и эта маска-мешок, скрывающая изувеченное лицо.