Чтение онлайн

— Что вы мелете? — я в недоумении покачал головой, скрестив руки на груди. — Плохо же вы, сударь, изучили мое послужное дело. Никакой я не инженер, и в науках не искушен. Я и школу-то едва одолел, а вы мне — документацию!

Итиро лишь усмехнулся, тонко и неприятно.

— И тем не менее, именно вы с таким искусством выводили из строя наши шагоходы. Или, быть может, вы дерзнете отрицать, что именно ваших рук дело — повреждение системы управления у «Бочки»? Кажется, вы тогда еще умыкнули мадам…

— Мало ли что кому кажется, — я равнодушно пожал плечами, не желая поддаваться на провокации. — Да и как, позвольте узнать, мое знание железа соотносится с зубрежкой ваших премудрых книг? Я ведь не слеп: прекрасно разумею, что чем глубже я погружусь в ваши тайны, тем вернее закроются за моей спиной ворота на родину.

— По окончании кампании вы будете с честью возвращены, согласно вашему предписанию, — вежливо, почти по-отечески улыбнулся Итиро. И в этой улыбке не было ни тени фальши — он истово верил в собственные слова.

Мой же горький опыт нашептывал совсем иное.

Я ценен лишь дотоле, пока от меня есть польза. Как только надобность во мне иссякнет, моя жизнь станет лишь досадной помехой. И сколь бы ни пыжилась Япония, изображая из себя просвещенную и цивилизованную державу, вряд ли она позволит мне унести секреты ее новейшего оружия за пределы сей земли. Да, быть может, меня даже «отпустят» — посадят в поезд, дадут подобие вольной. Но кто даст поруку, что в глухом лесу меня не подстережет лихой человек, решивший поживиться за счет возвращающегося с войны вахмистра? Или не случится роковая катастрофа, и бричка моя «случайно» не сорвется в пропасть?

Тут и к гадалке ходить не надобно: меня принудят унести все их тайны в сырую землю, и иного пути не предвидится. Я уже узнал слишком много, и цена моего любопытства — моя голова. Я — покойник, которому, волею судеб, суждено еще какое-то время походить по свету, но путь мой домой к Дворцовой площади, боюсь, заказан навсегда.

Смена пристанища, по правде сказать, почти не отразилась на моем житье-бытии. Кормили всё той же стряпней с общей кухни: рис да жареная рыба, перемежаемые салатами из овощей, залитых густыми, приторными соусами. Изредка жаловали сухари, лепешки да куски мяса, но от преобладающей рыбы меня уже начало воротить — в глотку не лезла. Удивительно, как эти люди, питаясь одной лишь морской гадостью, не обратились сами в чешую! Видно, потому они и щуплые, что в них жизни — кот наплакал.

Даже те двое солдатиков, что несли при мне караул, походили скорее на ожившие скелеты, нежели на воинов, несмотря на исправную пайку. Хлеба им почти не выдавали, потчуя рисовыми лепешками, вкусом напоминавшими обыкновенный школьный мел. От предложенных мною сухарей они, бывало, отказывались с вежливым поклоном, зато табачок брали охотно. С куревом же здесь перебоев не случалось: шкатулка в моем кабинете завсегда была полна, да и трубка моя не остывала.

Столь странное, почти барское попечение объяснялось двумя причинами. Первая — мои «представления». Будучи казаком, да к тому же изувеченным в боях — что само по себе внушало суеверный трепет местным зрителям сего «цивилизованного зверинца», — я был востребован в качестве наездника. На глазах у молодых казачат я демонстрировал, что с годами к человеку приходят не только хвори, но и мастерство. Там, где юнцы едва успевали рубануть лозу разок, я успевал полоснуть дважды, а то и трижды между меток, стоящих на ширину ладони. Вся хитрость была не в молодецкой удали, а в верном углу удара да в самой шашке, что пела в руке, рассекая воздух со свистом. Рубили мы всё, что попадалось под руку: веревки, ломти мяса, яблоки, картофель и даже залежалые арбузы, разлетавшиеся в брызги от одного касания клинка.

Вторая причина — мои «подработки» у Итиро. Сей господин, занимавший высокий пост, слыл в здешних краях светилом инженерной мысли. Его штаб напоминал вавилонское столпотворение: французы, англичане, немцы, даже итальянец — все они толкались вокруг чертежей, изъясняясь на тарабарщине. К самим же опытам Итиро подпускал лишь избранных — одного англичанина да француза. Мне же схемы показывали регулярно. Я, понятное дело, лишь задумчиво гладил усы, вперившись в бумагу тяжелым взглядом, — пусть голову ломают, авось сойду за простака.

Лишь одно принесло облегчение: после долгих препирательств мне дозволили бритье. Выдали лезвие, но с условием — сдать его тотчас по окончании процедуры. Опасались, видать, что я, не желая служить неприятелю, решусь на харакири или, того хуже, пущу сталь в ход. Как будто им невдомек, что для того, чтобы уйти из жизни или поквитаться с врагом, казаку шашка не надобна — хватит и голых рук.

И ведь вариантов убиться, и забрать с собой в могилу нескольких вражеских светил науки, у меня было много. Очень.

— Приступайте! — скомандовал Итиро, поспешно укрываясь за бруствером из мешков с песком, поверх коего был наварен толстый стальной лист, снятый, по всему видать, с остова подбитого шагохода.

Прямо передо мною, в пятидесяти шагах, высился такой же лист — мишень для новой «адской трубы». Нынешний образец поражал своей компактностью: в полметра длиной, весом в десяток килограммов, он был по плечу даже самому тщедушному недомерку. Спусковой крючок, по заведенному обычаю, располагался сверху, аккурат за прицельной рамкой.

Из всей защиты на мне — лишь плотный мундир, кожаные перчатки да глухая маска, точь-в-точь палаческая, призванная уберечь физиономию от обжигающего выхлопа, что с ревом извергался из казенной части при выстреле.

Я вдавил спуск. Труба отозвалась оглушительным громом, который даже сквозь плотные ватные тампоны отозвался острой болью в ушах. Снаряд, прочертив воздух, с сухим звоном впился в сталь. Увы, укоротив калибр, господа конструкторы лишили болванку былой сокрушительной силы: лист устоял, лишь покрывшись глубокой щербиной.

Они метались из крайности в крайность: от стомиллиметрового дула, что сносило с ног самого стрелка, перешли к тридцатисемимиллиметровой игрушке. Признаться, эта «тридцатьсемерка» пришлась мне по душе: легкая, спорая, почти не пышущая жаром, она в клочья разносила кирпичную кладку. Идеальный инструмент для того, чтобы вскрывать огневые точки: ни винтовочный щиток, ни амбразура ДЗОТа такой удар не выдержат.

Я, разумеется, помалкивал, глядя в свои усы. Инженеры грезили борьбой с шагающими машинами, а подкидывать им мысль о том, что эта «ручная пушка» превратит любую пулеметную позицию в братскую могилу, я не собирался. Пусть себе бьются над пробитием брони.

Страшно было представить, что станет с нашими ребятами на передовой, коль сие оружие пойдет в серию. Раньше как: пулеметный расчет, прикрытый бревнами ДЗОТа, мог часами держать под огнем целую роту, пока артиллерию не подтянут да не пристреляют. А нынче? И ползти не надо — вышел из-за укрытия, вскинул трубу на плечо, со ста шагов влепил гостинец в бойницу — и нет ни пулемета, ни расчета.

С появлением сей «дудки» вся тактика штурмовых групп могла перевернуться с ног на голову, превратив прежние укрепления в карточные домики. Но господа инженеры, в своей близорукости, сего не видели, будучи до крайности одержимы лишь борьбой с бронированными машинами. И слава Богу — пускай и дальше блуждают в потемках.