Чтение онлайн

Моя приятельница при звуке его голоса как-то странно замерла, побледнела, а потом, подойдя совсем близко к профессору и внимательно вглядываясь в его лицо, произнесла:

— Семён, ты?

Долгая пауза повисла в воздухе.

Славист недоумённо смотрел на стоящую перед ним шестидесятилетнюю женщину.

— Простите… Вы… Я не припомню…

— «Маленькая страна», — произнесла она загадочные слова, пароль их юности.

— Белка, ты?! — заорал он счастливо, мгновенно преображаясь и заключая её в объятья. — Белочка! Дорогая! Неужели?..

Голос — инструмент души, он не стареет. Она узнала его по голосу.

Моя подруга Белла оказалась первой, главной и незабываемой любовью американского профессора. В студенческие годы они вместе играли в музыкальном институтском ансамбле «Маленькая страна», ходили прозрачной питерской ночью по невским набережным, целовались на скамейках Летнего сада…

Да что там — то была их яркая и трепетная юность, в сравнении с которой меркнет всё, что приключалось потом.

И два оставшиеся до конца конференции дня, когда им предстояло разлететься по разные стороны континента, в ячейки своей состоявшейся, упорядоченной и регламентированной жизни — седовласый профессор ходил юным и очарованным подростком за — порядком, будем всё-таки честны — постаревшей и поблёкшей (поэтому даже и не узнал сразу) женщиной и вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Его память сохранила диковинные подробности — узкий чеканный браслет на её руке:

— А ведь точно, мне папа из Индии из командировки привёз, ни у кого таких не было…

И кримпленовый, необычайно модный в те годы брючный костюм, на зависть студенческим подружкам, и каштановый завиток волос над ухом, и цветочный аромат духов «Чарли», которыми она душилась.

Моя приятельница была поражена… В его внутренней сокровенной памяти Белла осталась той прежней очаровательной девушкой, которую с трудом сегодня могла припомнить она сама.

Не то чтобы моя подруга не могла восстановить в деталях их юношеский роман, конечно, нет, очень даже могла, но совсем по-другому. Многое вымылось из её памяти, подобно мелкому песку на морских скалах, оставляющих лишь крупные валуны событий.

Она помнила, куда они ходили, что делали, с кем общались.

Я смотрела на разворачивающийся на моих глазах роман их памяти и немного завидовала.

Век женского цветения так недолог…

И только влюблённая и страстная мужская память оставляет нас красивыми и молодыми.

Многое бы отдала, чтобы вот так на крыльях чьей-то памяти перенестись в свою трепетную юность так, будто всё случилось вчера.

И кто-то через сорок лет рассказал, как пахли мои духи…

Наши старики приехали сюда, привезя свои тощие чемоданы, воспоминания и букет болезней.

— Вэй из мир! Кто бы мне, старому еврею, пять лет назад сказал: «Зяма, ты едешь жить в Германию»… В лицо бы плюнул…

— А куда бы ты со своей русской невесткой поехал? В Израиль?

— Вот-вот, только ради сына и тронулись. Как говорит Розочка: «Разве она покормит его как следует?»

Наши старики… Погоревали, покручинились, привыкли. Взвалили на себя заботы и хозяйство. И пока наши мужья лежат на диванах, исполненные чувства собственного достоинства, старики стирают и варят, ходят за покупками и учат уроки с детьми.

— Гаренька, что ты там написал в тетрадке по-немецки? Я проверю. — Как это не знаю немецкий? Ну и что?

«Соня стирает, я выкручиваю…» — эта универсальная райкинская формула остаётся без изменений, на какой бы части суши мы сегодня не жили.

Наши старики приободрились, осмотрелись, решили наконец одеться по-человечески. И вообще, где встретишь наших людей в воскресный день? На блошином рынке. Здесь они встречаются, раскланиваются, обмениваются впечатлениями о жизни.

— Фира себе пальто купила за две марки, так ещё хуже, чем твоё!

— Циля, что это такое жёлтое ты на себя надеваешь? Это на твой-то бюст?

— Белла Ароновна, где вы это платье брали? Где? В «Херти» [2] ? А я думала, в «Каритасе» [3] .

Клара Борисовна в первый раз составляет для социала список на зимнюю одежду. Она открывает русско-немецкий словарь и старательно переписывает в него все предметы женского туалета. Список получается длинный, на три страницы.

— Клара Борисовна, вы что же, совсем голая приехали? — насмешливо спрашивает сосед.

— Ой, да вы что… Мы ж бежали сюда, как от немцев.

Приоделись, поехали по Европам с русским гидом. Зря разве столько лет просидели за железным занавесом?

Встречаются две наши старушки на дворе:

— Ну, как тебе Париж?

— А как тебе Лондон?

Да кто о таком мечтал? К старикам Рабиновичам приехал из Израиля погостить брат Лёва. Рабиновичи решили не ударить лицом в грязь, показать брату мир и записались на однодневную экскурсию в Амстердам. Амстердам был великолепен, речь экскурсовода лилась легко и изящно, здания и музеи впечатляли, однако в «розовом» квартале случилось ЧП. Рабинович-младший, шестидесятилетний Рува, засмотревшись на мулатку, вперся в зеркальную витрину лбом. Но, к счастью, витрину не разбил, а отделался причитаниями жены, Миры Львовны, и огромной синей шишкой на лбу. Рабинович-старший выкинул коленце похлестче. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, свернул в какой-то проулок и исчез за тихо скрипнувшей дверью.

Брата Лёву разыскивала вся группа во главе с экскурсоводом. За две минуты до отхода автобуса, когда рыдающая в голос Мира Львовна засовывала под язык третью таблетку валидола, а Рабинович-младший сидел с холодным компрессом на лбу, наш герой таки возник на горизонте. Семидесятилетний Рабинович появился слегка помятым, сильно покачиваясь, но с огнём в глазах.

— Только ничего не рассказывайте моей Циленьке, — шепнул он, отважно подмигивая жене брата.

Наши старики приоделись, съездили, посмотрели, решили заняться своим здоровьем. Дедушка Изя сел на лечебную диету. Голодал, голодал, открыл утром форточку, чтобы сделать оздоровительную гимнастику, и упал в голодный обморок. Как говорят бабушка Бася и её дочка Лиза: «До какого же состояния нужно дойти, чтобы в сытой Германии упасть в голодный обморок?»

Старики усердно учат немецкий. В синагоге создали группу «От шестидесяти и дальше…» И когда бабушка Софа на занятии в очередной раз пишет в своей тетрадке с ошибками спряжение глагола «sein», дедушка Боря хлопает её учебником по голове и радостно кричит:

— Девочки, поздравляю вас с началом маразма.

Кто у нас в эмиграции ходит на все собрания, заседания, встречи и литературные вечера? Кто, вообще, самая активная часть населения? Кому больше всех надо? Конечно, наши старики. Чему, спрашивается, удивляться? Если послушать, то в эмиграцию приехали сплошь доктора наук и главные инженеры. Только в наших домах количество профессоров на каждый подъезд, как в сталинских ссыльных деревнях. Просто так там никто не работал. И пусть про Абрама Семёновича Марк Соломонович говорит, что тот никаким главным инженером не был, а работал скромным конструктором в зашарпанном КБ. Это ничего не меняет. К нему ходили советоваться люди! И он бы стал главным, если бы не пятый пункт. И Исаак Абрамович защитил бы диссертацию, если бы эти антисемиты не зарезали ему докторскую.