Чтение онлайн

Если учесть, что место действия — центр Берлина, Германия, здание синагоги, 2002 год — то градус абсурда, комичности происходящего приближается к запредельному.

Так вот, идёт эта дискуссия о победе над Германией, а в это время в кабинет заглядывает кудрявая голова и кричит:

— Мацу привезли! Все на разгрузку!

Конечно, жанр, в котором мы все здесь живём — это трагикомедия. При приёме в еврейскую общину одна дама воскликнула:

— Как это вы мне не верите?! Христом-Богом клянусь, я еврейка!

А на одном бурном собрании, где, как водится, все переругались и так и не смогли ни о чём договориться, мой седовласый сосед вздохнул с библейской грустью:

— Как с ними говорить? Рука руку моет, и обе грязные…

А недавно мне позвонила одна знакомая ещё по Питеру журналистка, она живёт в Мюнхене и работает в Толстовском обществе. Мы с ней долго проговорили.

— Я работаю русской, а ты еврейкой, — подытожила она.

Летом нашей конторой была организована прогулка на корабле по реке Шпрее для еврейских активистов. «Вот, вот, вот, идёт еврейский пароход — боцман, лоцман, Кацман…» Активисты долго перезванивались, обсуждали, кто берёт какую еду, а любое еврейское мероприятие, по моему опыту, начинается с обсуждения меню. Хорошо, если после долгих споров на эту тему останется время для уточнения сути самого мероприятия. Так вот народ на прогулку подобрался всё больше днепропетровский и черновицкий, а там с едой всё обстоит серьёзно. И на корабль были загружены огромные баулы со всевозможными припасами для культурного отдыха. И только наши люди решили слегка перекусить, выпить, а затем и потанцевать вволю, для чего принялись не спеша расстёгивать на летнем солнышке молнии у баулов, как появилась худосочная официантка с белобрысым шефом и на чисто немецком заявила, что всю еду и напитки необходимо покупать в корабельном буфете. А приносить съестное и выпивку на корабль нельзя.

Активисты так и застыли над надкусанными бутербродами с копчёным салом. Праздник грозил быть испорченным.

— Так у нас еврейская организация, — нашёлся кто-то. — Нам нельзя, у нас здесь всё кошерное…

Пристыжённые немцы удалились, а активисты достали из баулов кошерную водочку и продолжили гулянье. Танцевали с таким чувством, что одна дама из старой эмиграции угодила в стеклянную витрину и разбила её.

Опять прибежали немцы.

— Да заплачу я им, заплачу, — замахала она рукой, оттирая потёкший грим с лица. — Пусть отвалят…

— Конечно, заплатит, — сказала моя соседка. — Да она, если захочет, может купить этот пароход вместе с официанткой, всё пароходство и реку Шпрее в придачу…

— Ну это, пожалуй, вы преувеличиваете, — вежливо возразила я.

— Преуменьшаю! — захохотала дама.

Вот и я не знаю, преувеличиваю я или преуменьшаю, описывая картинки своей жизни «работая еврейкой».

— Послушай, и чем ты там занимаешься, — недоумевал, вальяжно развалясь в кресле огромного кабинета с видом на Неву, мой питерский издатель, друг мятежной юности. — Мелкий служащий при синагоге…

Я не стала ему ничего объяснять. Потому как здешнюю жизнь, как и любовь, объяснить нельзя.

Корабль плывёт…

Светлой памяти моего дедушки Фаддея Моисеевича Эльконина посвящаю эту повесть

Первые месяцы эмиграции мы жили на еврейском кладбище. На краю большого тенистого парка стояли три двухэтажных домика. В первом отпевали покойников, во втором хранили гробы, мётлы, тряпки и прочий кладбищенский инвентарь, ну а в третьем жили мы.

Кладбище, особенно старая его часть, представляла собой ухоженный тенистый парк, и когда я распахивала окно, в комнату врывались ароматы цветущей сирени, жасмина, свежей зелени — запахи молодой и прекрасной весны. Я застывала в недоумении… Где я? Что я? Зачем?

Это «зачем» было самым трудным.

— Немцы зарыли живьём мою бабушку, — сказала мама. — А ты хочешь, чтобы я ехала жить в Германию?

В Германию два года назад уехали мои тётки, увезя с собой стариков, мужей и детей. Я хорошо запомнила их отъезд. Провожающих собралась целая толпа. Одна тётка была учительницей музыки, другая — участковым педиатром, мужья где-то успешно инженерили, сыновья и дочки учились. Словом, провожать пришли все — и ученики, и родители, и бывшие однокашники, и соседи, и благодарные больные, и друзья, и остающиеся пока (надо же быть полным идиотом, чтобы оставаться в этой стране, когда все уже уехали!) родственники. Группа образовалась пёстрая, разношёрстная, шумная. Все говорили разом, перебивая друг друга, восклицали, задавали вопросы и, не дослушав, опять говорили. Тихо плачущую бабушку Басю вели под руки старухи-соседки.

Куда их провожали? В новую жизнь. Какую? Очевидно, прекрасную. С магазинами, огромными, как дворцы, где есть всё и куда можно ходить как в музей на экскурсию. В города, где улицы моют шампунем, как пол в квартире, где больницы для стариков светлы и просторны, медсёстры заботливы, а доктора прописывают любые импортные лекарства.

Их провожали на Запад. Для советского человека этим было сказано всё. Вдоль огромной горы баулов и чемоданов неторопливо, степенно, держа осанку бывшего кадрового офицера, прогуливался дедушка Яша с удочкой в руках.

Зачем на восьмидесятом году жизни потащил он в чужую страну из разорённого ленинградского гнезда, в котором прожил большую часть своей сознательной жизни, чёрные и счастливые дни, родил и поднял детей, — из всего того, к чему прикипела, приклеилась намертво душа, что пришлось раздарить, продать за бесценок чужим людям или просто бросить, — удочку?!

Удочка не входила ни в один приличный чемодан. Тётка громко охала, пила валерьянку, что-то вытаскивала и с размаху садилась на непокорную незакрывающуюся крышку, опять что-то доставала и откладывала, утирала слёзы и опять садилась… О какой такой удочке могла идти речь? Когда пришлось оставить даже лучшее, любимое, заработанное потом и кровью? Но дедушка стоял на своём. В день отъезда старик вышел из подъезда своего дома и в последний раз оглянулся на пустые, тёмные окна — в руках его была удочка.

Забегая вперёд, скажу, что в Германии ему ловить рыбу не разрешили: нужно было сдать какой-то экзамен, который на чужом языке, естественно, был не под силу…

Впрочем, вернёмся ко дню отъезда.

— Яша, а где мой паспорт? — изредка спрашивала плачущая бабушка Бася. Но её никто не слушал. Обещания, пожелания, поцелуи, слёзы, прощальная неразбериха…

— Скорый поезд Санкт-Петербург — Берлин отправляется через три минуты от платформы… — прозвучало из громкоговорителей.

Стремительно схватив два чемодана и маленькую дочку под мышку, тётка ринулась в поезд. Тщательно складываемый багаж грузили в такой спешке, что когда поезд отошёл, один баул так и остался стоять на платформе сиротливым укором.

— Яша, а где мой паспорт? — ещё раз спросила уже приходящая в себя бабушка, когда поезд набрал скорость.

Перерыли все чемоданы, перетряхнули карманы, сумочки, свёртки — паспорта нигде не было. Он остался лежать на самом видном месте, на столе в покинутой ленинградской квартире. Бабушку Басю ссадили в Бресте, и один из её племянников фантастическими оказиями досылал ей паспорт с немецкой визой.

— Только бы стариков довезли. Лишь бы они дорогу выдержали… — сказал кто-то на перроне.

Но Бог помогает евреям. Старики, взрослые и дети благополучно добрались, отдышались, устроились и стали слать разноцветные открытки с видами старинных немецких замков.

«Ходили на “шперу” [5] , — писала в одной из них моя тётка. — Соседи из Бердичева нашли в мешке норковую шубу с оторванной пуговицей. Шубу послали своим родственникам в Бердичев, а те продали за миллион». И далее следовал вывод: «Ну и придурки эти немцы, посмотрела бы ты, что они выбрасывают. У нас такое в лучших магазинах продают. Уму непостижимо…» Что за придурки эти немцы — звучало рефреном. Зачем они нас берут? Ну, хорошо, молодых, работоспособных — понятно. А стариков, больных? Грехи замаливают?