Чтение онлайн

— Восстанавливают еврейское поголовье, — желчно замечал кто-то, — довоенный уровень. Ну а потом…

— Бомба не падает в одну и ту же воронку, — парировали оптимисты.

Многое из открыток стало понятным лишь на месте. Эмиграцию невозможно описать, эмиграцию надо пережить. А оттуда, из осыпающегося на глазах Ленинграда, пышно переименованного в Санкт-Петербург, многое оставалось непонятным.

Да и собирались ли мы ехать? В общем-то, нет. Профессия, друзья, работа мужа… Правда, записная книжка катастрофически худела, рядом становилось пустынно — поднимались и уезжали целые еврейские кланы. Зато ширилась география — ленинградские адреса становились американскими, израильскими и, наконец, германскими.

— Куда? К немцам?! Да я туда в жизни не поеду, — отвечала я на уговоры тётки. — А ты подай документы вместе с нашими. Пусть лежат — кушать не просят.

Мне надоело сопротивляться. Я отдала тётке какие-то бумажки, расписалась, где надо, и забыла об этом. Разрешение лежало в столе. Оказалось, оно спасло нам жизнь.

Муж занимался бизнесом. Он был профессионалом в своём деле и неплохо зарабатывал в последнее время. И, как следовало ожидать, вскоре дверь его кабинета распахнули непрошеные гости.

— Будешь платить нам десять тысяч зелёных в месяц, — сказал бритоголовый в кожаной куртке, под которой угадывались хорошо тренированные мышцы.

— Где я их возьму? — возмутился муж. — Откуда?

— От верблюда. Жену, детей живыми захочешь видеть — найдёшь.

Таких денег ни в фирме, ни в семье, естественно, не было. Миф о богатом еврее был явно преувеличен. Муж и в самом деле задумался.

— Ну что, клиент, дозрел? — спросил тот же бритоголовый уже по домашнему телефону. — А то смотри, сделаем как Лившица.

Весть о кровавой драме Лившица месяц назад облетела всех наших знакомых. Лившица с четырёхлетним сыном рэкетиры застрелили на собственной даче. Его жена с дочерью остались живы лишь благодаря счастливой случайности.

Я бросилась по журналистским связям. Друзья-документалисты отвели к высокопоставленным милицейским чинам. К нам в дом пришли два малоразговорчивых типа в штатском, сунули в телефон какой-то проводок, присоединили к нему допотопный магнитофон и, сделав серьёзное лицо «при исполнении», сказали:

— Будут еще звонить и угрожать — записывайте. Запись угрозы — вещественное доказательство.

— Но мне надо гулять с ребёнком. Я могу выходить на улицу? Меня не возьмут в заложники?

— Возьмут в заложники — будем действовать более решительно.

Я всё поняла и по сей день считаю, что честно получила статус беженца, дающийся в Германии евреям. Из Петербурга мы просто убегали, как настоящие беженцы — с детьми и двумя чемоданами. Речь шла уже не о накопленном добре, не о разлуке с тем, что дорого, просто о жизни.

И только здесь я мысленно поблагодарила свою мудрую и дальновидную тётку, которая мощным инстинктом, тысячелетними генами народа-изгнанника, вовремя почувствовала во всё разрежающемся российском воздухе смертельные флюиды опасности и поняла, что с насиженных мест надо подниматься, подниматься во что бы то ни стало.

Итак, мы жили на еврейском кладбище. Это была большая четырёхкомнатная квартира с общей кухней, ванной и туалетом, каждая семья занимала одну комнату. Общежитие на кладбище считалось чуть ли не лучшим в городе среди нашей эмиграции, хотя слово «кладбище» многих шокировало.

— А что? — неизменно отвечал наш сосед. — Покойники ведут себя спокойно.

Вообще «хаймовский» (общежитский) период в жизни — это особая глава, пожалуй, наиболее сложная и драматичная, родившая немало мифов и баек, своеобразного фольклора нашей эмиграции. Эти байки приятно рассказывать друг другу уже позже, переехав и обустроившись в квартирах. А приехать в чужую страну, чтобы жить лучше, и сразу же попасть в общежитие, это, я вам скажу, серьёзное испытание…

Во-первых, как выяснилось, все мы от коммуналок отвыкли. Они остались немеркнущими воспоминаниями детства и юности. Как правило, любая еврейская семья, отказывая себе в последнем и работая на трёх работах, всё-таки скапливала необходимую сумму и въезжала в кооперативную квартиру, потому как ждать милостей от государства не приходилось.

А во-вторых, и это было самое главное, — с соседями по хайму могло не повезти. В городе были общежития, где бок о бок жили беженцы всех видов и мастей в буквальном смысле этого слова, как говаривала моя бабушка, «каждой твари по паре». А в реальной жизни это означало, что справа жили негры из Заира, слева — иранцы-коммунисты, у входа боснийцы, больше похожие на цыган, через дверь — поляки и албанцы, напротив — алжирцы, ну и, наконец, наши люди — евреи.

Представьте себе рафинированную московскую семью консерваторского профессора: «Мальчик не может без инструмента! Лёве нужно каждый день заниматься, тренировать пальцы», — и ораву грязных, орущих, плюющихся и хватающих всё, что плохо лежит, цыганских детей боснийцев. А к этому ещё и общая кухня, во всём великолепии пышного букета кулинарных запахов.

— Боже мой, Софа, да что же эта иранка варит?! Задохнуться можно. Такое и в зоопарках не едят!

А общий туалет с ванной:

— Лёва, сыночка моя, об одном прошу — ничего не трогай! Ты заболеешь. Здесь же всюду инфекция!

И как завершающий аккорд под вечер на коммунальной кухне звучало:

— Зяма, куда ты меня привёз? — кричала медленно покрывающаяся красными пятнами Софья Марковна. — Это культурная страна? Это же нечеловеческие условия жизни. Иди сейчас же в синагогу и скажи им, что ты в Москве кафедру оставил. Ты не какой-нибудь там из местечка Нижние Хвосты. Ты доцент! Твой сын подаёт надежды. Скажи им, что ты в Москве выехал из трёхкомнатной квартиры в сталинском доме 120 метров. Зачем нас сюда звали?

И бедный Зяма бежит в синагогу в социальный отдел, где всё переслушавшие и перевидавшие подобных доцентов, профессоров и всевозможных лауреатов девочки-работницы популярно разъяснят, что в Германию его никто не звал — ему «дали разрешение» (чувствуете разницу?), а общежитиями ведает город. Что синагога и рада бы селить вновь прибывающих членов общины в лучшие условия, но не имеет возможности, что у них есть семьи с парализованными стариками и грудными младенцами, которые живут в крохотных каютах на корабле, где весь «социал» забирают, а кормят «по звонку», и всё сыром и колбасой, о которой так мечтали в Союзе, но которая через неделю такой жизни встаёт колом в горле. А ещё есть спортивный зал с занавесками, где на 12 семей одна электрическая лампочка, и если кто-то выключает свет, то все ложатся спать. Синагога всё знает и ничего не может изменить. Не нравится — езжайте назад на свою кафедру! У синагоги есть только одно общежитие на кладбище — там все места уже заняты! О! Нам, конечно, повезло. В день нашего появления в Кёльне одна из комнат освободилась, какая-то еврейская семья с кладбища съехала.

Нашими соседями по общежитию были очень разные люди. Ко времени моего вселения три семьи сидели на чемоданах, страстно желая покинуть опостылевшее общежитие и зажить по-человечески в квартирах. А ещё три семьи сидели в «низком старте» под единственной лампочкой спортивного зала или в тесных каютах корабля, плывущего в никуда на мутных волнах Рейна, и так же страстно мечтали занять их освободившееся место. И пока свершался этот непонятный постороннему взгляду круговорот воды в природе, я познакомилась и с теми и с другими. И, как пишут стареющие дамы в мемуарах: перед моими глазами прошла целая вереница образов.