Чтение онлайн

Образ первый, который я окрестила «ситуация-перевёртыш». В России мы были евреями, а значит, людьми второго сорта. Большинство к этому привыкло и относилось стоически, как к плохой погоде. Не будешь же сетовать, что на улице снег с дождём? Ходило много похожих анекдотов.

Еврей пришёл устраиваться на работу:

— Здравствуйте! Я дизайнер.

— Да, вижу, что не Иванов…

Или поступают два абитуриента в университет — Иванов и Рабинович:

— Иванов, в каком году была Великая Отечественная война с Гитлером?

— В 1941–1945.

— Правильно!

— А ты, Рабинович, назови имена и даты рождения всех погибших в этом жестоком бою.

Анекдоты отражали жизнь. Так оно и было, а юмор — защитная реакция любого здорового организма. Может, поэтому и большинство писателей-сатириков советского периода — евреи? Но были вещи и посерьёзнее, отражавшие суть национального характера — во что бы то ни стало дать детям образование. И каждая еврейская мать, стоя над школьными тетрадками сына, обычно говорила:

— Ты должен учиться лучше Иванова-Петрова. Чтобы поступить в институт, ты должен знать в три раза больше.

Это приводило к результатам. «Контингент флюхтлинг», приехавший сегодня в Германию, насчитывает 72 процента людей с высшим образованием. Какое ещё национальное меньшинство может этим похвастать?

Но я отвлеклась. И хочу вернуться в старые времена, когда мы всё ещё были «там», жизнь худо-бедно текла своим чередом, Союз ещё не развалился и мы жили среди русских, украинцев, белорусов, казахов… Дети вырастали, влюблялись… И не всегда в того, кого хотели мама и папа. Одним словом, в эмиграцию приехало много смешанных семей.

Одна из них жила со мной в еврейском хайме. В семье была русская жена. Огромная и шумная, она была родом откуда-то с Украины. Муж у неё был еврей, свёкор и свекровь тоже, а вот её дети уже евреями не считались. Таковы наши законы.

Она это очень переживала, ощущала свою чуждость, имела комплексы по этому поводу. Комплекс выражался своеобразно:

— Если я русская, то что, за вами, евреями, должна убирать?! — провозглашалось на коммунальной кухне. — Помойные вёдра выносить?

При составлении графика уборки ей дали меньшее количество дней. (О, наша вечная еврейская виноватость!)

Летом случилась ещё одна история. Её детей не записали в оздоровительный лагерь от синагоги. Соседского мальчика от еврейки матери и русского отца записали, а её нет.

Соседка громко рыдала. Мы ходили по кухне молчаливые и подавленные.

— Где справедливость? — надрывно восклицала она. — Где, я спрашиваю вас, справедливость?

Я поймала себя на мысли, что так же рыдала мамина сестра, когда её сына-медалиста не взяли в институт, завалив на последнем экзамене. Другой мальчик, имевший русскую фамилию по отцу и еврейку-мать, прошёл по конкурсу. И где было искать справедливость?

В последние годы всё неожиданно переменилось. Выяснилось, что быть евреем (о чудо из чудес!) стало хорошо.

Есть возможность выбора. Богатая европейская страна принимала нас по линии еврейской эмиграции. Про всех остальных в законе ничего сказано не было. Остальным предлагалось оставаться в тяжёлых условиях дикого русского капитализма. В жизнь вошли шутки типа «еврейская жена не роскошь, а средство передвижения». Я сама слышала, как две женщины в трамвае обсуждали проблему замужества дочери: «Ей сейчас замуж выйти не проблема. Еврея бы хорошего найти, чтоб выехать — вот это да!» Все, некогда имевшие еврейскую бабушку и тщательно скрывавшие её десятилетиями, достали заветные свидетельства со дна сундуков и подали документы в ОВИР. Другие постарались купить себе метрики. Одно время это было просто. Особенно на Украине и в Грузии.

— Что я, себе еврейскую маму не куплю? — простодушно поделился со мной стоящий в очереди в немецкое консульство грузин. — Одна тысяча стоит…

Когда поток эмиграции увеличился и стал немелеющей полноводной рекой, компетентные органы что-то поняли и свежесделанные метрики принимать перестали, кроме того, возросли и цены.

В общем, повторяюсь, в эмиграцию приехали совсем разные люди, и наши соседи были очень не похожи друг на друга. Хотя в тот момент всех нас объединяло одно — поиск квартиры. М-да, вспомните себя в это время. Неуверенность, лихорадочные метания сменяла робкая надежда, на смену ей приходило отчаяние и вновь брезжил слабый свет в конце тоннеля. Список гезельшафтов [6] , где берут «социальщиков», передавался из рук в руки, как священная книга. Две семьи, живущие бок о бок в дружеском согласии и взаимопонимании, становились смертельными врагами в одночасье лишь потому, что одна из них нашла квартиру на месяц раньше другой. Телефон маклеров, берущих, прямо скажем, солидное вознаграждение за решение квартирного вопроса, диктовался только особо доверенным и приближённым людям.

Одна наша хорошая знакомая въехала в квартиру. Квартиру нашёл маклер из своих же. Я попросила дать его телефон.

— Ну что ты? — приторно изумилась дама. — Какой маклер? Шла, гуляла, увидела тёмные окна, зашла в гезельшафт, мне дали квартиру…

Телефон нам дали совсем другие люди, которых мы, кстати, друзьями своими не считали, просто по доброте душевной решили помочь — видели, как маемся мы с маленьким ребёнком в крохотной комнатке общежития. Правда выплыла наружу. Было очень обидно. Я до сих пор не понимаю, хотя и встречаю среди наших эмигрантов эту психологию «непротягивания руки».

Чтобы выжить в чужой стране на новом месте, мы просто обязаны помогать друг другу. Так на протяжении веков выживали наши предки, гонимые по миру ветром опалы, об этом повествуют древние рукописи, это, в конце концов, говорил мне в далёком детстве мой мудрый дед, выросший в маленьком белорусском местечке. Он не делал назиданий, а просто рассказывал о том, как его мама, а значит моя прабабушка, ходила по домам и собирала деньги на постройку дома еврейской семье погорельцев, для многодетной вдовы, едва сводящей концы с концами, одежду и деньги, когда бедного и талантливого (как часто в жизни такое сочетание!) Изю, сына портного, посылали в город учиться. Всё это делалось бескорыстно, бесплатно. Такова была жизнь еврейской общины, а моя прабабушка была в ней, как бы мы сейчас сказали, добровольным социальным работником, а значит, и очень уважаемым и честным человеком.

Я не хочу сейчас говорить о том, как «русских евреев» приняла Кёльнская община. Это трудный разговор. Может быть, в лучших условиях, как ни странно, оказались семьи, приехавшие в небольшие городки, на пустое место, где общину можно было создавать заново. Я о другом — о передаче бесценных крупиц опыта, накопленных идущими впереди, а попросту приехавшими в эмиграцию на год-два раньше тебя.

— Фрукты покупайте на Флоре, там дешевле. Моя жена берёт четыре кило по пять…

— Это они пусть своих в «реальшуле» учат. Мальчика нужно отдать в гимназию…

— Напишите заявление в «социал» — дадут деньги на стиральную машину…

— К этому доктору не ходи, он моему свёкру один мост четыре месяца делал. Иди лучше к другому зубному…

— Не надо так волноваться. Борис Соломоныч говорит не на немецком, а на идиш, вот его и не поняли. Я пойду с вами и всё переведу…

— Этому маклеру деньги вперёд не давайте — обманет…

— Напишу вам письмо…

— Перевезу вещи из общежития…

— Составлю заявление, попрошу… Не волнуйтесь, всё будет хорошо…