Чтение онлайн

— Их казнь вызовет недовольство в Академии. Наставники будут жаловаться. Могут пойти слухи…

— Пусть. Или ты испугался слухов?

Советник ничего не ответил, только молча поклонился и вышел. Оставшись в одиночестве, Цао Юань подошел к невысокой статуе Будды, что стояла в углу его покоев, и замер перед ней. Будда смотрел на него пустыми, всезнающими глазами и улыбался светлой, равнодушной улыбкой. Князь не молился. Он просто стоял и думал о том, что завтрашний рассвет станет для кого-то последним, и он мог бы этого не делать, но отступать уже поздно.

Глава 30

Каждое утро в Академии Сюйянь было похоже на предыдущее, и все знали, что следующее будет таким же. Утро началось как обычно: студенты поднялись с рассветом, совершили омовение, вышли во двор для утренних упражнений. Солнце поднималось над горами, и его лучи золотили крыши павильонов, заливая долину мягким теплом после сырой ночной прохлады. Ао Мэнь и Бай Лин на правах старших учеников-шисюн стояли в первых рядах, и друзья видели только прямую, как струна, спину одного и тщательно заглаженную под шапочку прическу другого. Сюй Кан, как всегда, зевал и клевал носом: он опять просидел полночи над стихами, запоминание наизусть давалось ему тяжело. Фан Эр не любил цигун: ему, высокому и худому, как ветка, было сложнее других наклоняться в разные стороны и удерживать равновесие.

Шестеро всадников ворвались на территорию Академии, когда студенты уже готовы были разойтись в павильоны: тихое, размеренное утро и спокойный, мир гул голосов потонули в грохоте доспехов, громких приказах и звоне оружия. Солдаты с символом правящего клана Цао на груди остановились посреди двора, и старший из них зачитал приказ князя об аресте двоих шисюн и двоих шиди и назвал имена. В наступившей тишине кто-то негромко охнул. Наставник Академии, старый седой ученый, выступил вперед:

— Все наши ученики чисты душой и помыслами. Среди них нет изменников!

— Молчи, старик, пока не обвинили и тебя тоже, — оборвал его молодой солдат. — Прошу указанных обвиняемых выйти добровольно, если они не хотят, чтобы вся Академия ответила за их злодеяния!

Ао Мэнь первым шагнул под копья, опустив голову и не глядя на друзей. Он побледнел, как первый снег, однако ничто не дрогнуло в его лице, во всей невысокой, худенькой фигурке сквозила обреченная решимость. И тогда Фан Эр, Бай Лин и Сюй Кан медленно подошли к нему с разных сторон — казалось, так будет немного легче, плечом к плечу, как они проходили все невзгоды за пять минувших лет. Но ничто нельзя было сравнить с обвинением в измене, и они понимали, чем все это закончится.

Солдаты окружили их и повели прочь со двора. Студенты и наставники, столпившись у стен, провожали их взглядами: младшие плакали, другие кричали, что это несправедливо, третьи хмуро молчали, а главный наставник шел рядом со стражей, и его голос дрожал от гнева:

— Вы ответите за это! Я буду жаловаться князю!

Заместитель начальника стражи даже не обернулся. Есть ли смысл жаловаться небу на то, что идет дождь?

Весть об аресте студентов разнеслась за стены Академии Сюйянь еще до полудня. Слуги, которые видели, как стражники выволакивали юношей из павильона, рассказали поварам; повара — торговцам, что привозили овощи и фрукты; а уж от торговых рядов весть разлетелась по всему городу, и к вечеру не было в Бэйчань человека, который не знал бы, что четверых старших учеников Академии забрали по обвинению в измене князю.

Все понимали, что обвинили их напрасно, и никто не сомневался в исходе.

В Академии царило смятение. Наставники собрались в главном зале и спорили до хрипоты. Преподаватель истории Лао Йе, старый седовласый ученый с длинной бородой, которого студенты за глаза называли Дедушкой, требовал немедленно отправить к князю молодого наставника, который пользовался при дворе уважением и мог бы поручиться за невиновных. Мастер каллиграфии, сухопарый мужчина средних лет, возражал: это только разозлит Цао Юаня и не смягчит приговора. Профессор литературы, единственная женщина среди наставников, сидела молча, смотрела в окно и вытирала слезы: она помнила этих четверых с первого курса. Помнила, как Бай Лин пытался сочинять и посвящал свои неуклюжие, неловкие строки ей. Помнила, как Сюй Кан каждую осень дарил ей самые красивые лунные пряники. Фан Эр, молчаливый и серьезный, цитировал судебный трактат «Хань Шу» с таким выражением, будто сами древние судьи говорили его устами. Ао Мэнь — замкнутый, странный, с вечно прямой спиной и надменным лицом, но с мягким и добрым сердцем, какого она не встречала ни у кого из своих учеников, — писал такие эссе о власти и мудрости, будто бы сам знал все это не понаслышке.

— Мы должны что-то сделать, — сказал наконец Лао Йе. — Я пойду к князю сам.

— Вас не станут слушать, — возразил мастер каллиграфии. — Вас даже не пустят.

— Тогда я буду стоять у ворот, пока не пустят.

И старый ученый действительно пошел. Он стоял у ворот княжеского дворца до поздней ночи, пока стражники не вывели его под руки прочь. Князю трижды докладывали о его приходе, и трижды князь отказывался его видеть; стража вежливо выпроводила его, и старик ни с чем вернулся в Академию — продрогший, донельзя рассерженный. Ученики, столпившиеся во дворе, встретили его молчанием: когда он вернулся один, они поняли, что надежды нет.

В дворцовой тюрьме время шло медленно, будто издеваясь, отсчитывало часы, тяжелые, тягучие, как смола. Всех четверых осужденных бросили в одну клетку, довольно сырую и тесную. Всего шесть шагов в длину и четыре — в ширину, с низким, давящим потолком и земляным полом, на котором кое-где лежали связки бамбука. Единственное окошко под потолком, забранное плотной решеткой, пропускало совсем немного света, а когда стемнело, тюрьма погрузилась в полную темноту, только луна иногда проглядывала сквозь тучи, и тогда сквозь тесное помещение наискосок ложились холодные серебряные лучи.

Бай Лин сидел, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел в потолок, старательно загоняя обратно наворачивающиеся слезы. От безысходности не было сил даже плакать. Он понимал, что однажды князь узнает про них и планы окажутся под угрозой, но не предполагал, что все это случится так скоро — и так просто.

Сюй Кан обхватил колени и положил подбородок на холодные железные браслеты цепей. Его круглое, открытое и детски наивное лицо было таким несчастным, что друзьям было его жаль, однако ничем подбодрить его они не могли. Он тоже не плакал, хотя никогда не стеснялся в чувствах — видя, как остальные держатся, он тоже старался не уронить достоинство, несмотря на то, что это достоинство вдруг оказалось слишком тяжелым. Куда легче было кричать, выламывать решетку, бросаться на стены — легче, чтобы выплеснуть боль и страх, но бесполезно для исхода.

Фан Эр, как и обыкновенно, сидел с прямой спиной, сдвинув брови и глядя в пространство задумчиво и хмуро. Он думал о том, что же такое на самом деле правосудие, и неужели его отец, вынося приговоры, тоже руководствовался лишь приказом или доносом? Юноше не верилось, что все, чему их учили в Академии, развалилось при первом же столкновении с настоящим законом, который не только не защищает слабых, но и обвиняет их в том, в чем удобно обвинить. Ведь если бы разобраться — они толком не успели ничего сделать, и сведения о наместнике о князе наверняка еще не успели дойти.

Ао Мэнь лежал на старой истерзанной бамбуковой циновке и не шевелился. Отвернувшись к стене, он сжался от сырости и холода, подтянул колени к груди — никто не слышал ни всхлипов, ни даже дыхания. Его тонким и не очень сильным рукам было трудно удерживать тяжелые цепи, и он лежал так, как его и бросили солдаты. Сюй Кан, подсев поближе, осторожно тронул его за плечо, но юноша не откликнулся.

— Оставь его, — негромко проговорил Фан Эр. — Пусть поспит.

Друзья переглядывались, но никто не решался нарушить эту звонкую, тоскливую тишину. Однако и долго молчать казалось невыносимым; молчание напрягало еще сильнее, но что можно сказать, когда до смерти осталось всего несколько часов, и это неизбежно?..