Чтение онлайн

Телеграмму подписал оберштурмфюрер СС (первый лейтенант) Клаус Барбье, с 11 ноября 1942 года служивший в лионском гестапо [138] . За время своего пребывания в третьем по величине городе Франции Барбье в борьбе с Сопротивлением заработал репутацию крайне жестокого человека. Одной из его жертв был Морис Бонде, арестованный в июле 1943 года. "Он без колебаний избивал меня, — вспоминал Бонде, — и подстрекал других делать то же самое. Когда я был без сознания, он затолкал меня в ванну наполненную льдом, затем снова ударил дубинкой и вколол мне кислоту в мочевой пузырь. Ему действительно очень нравились чужие страдания…" [139] Другой участник Сопротивления, Марион Бландон, также подверглась пыткам со стороны Барбье. "Хуже всего он со мной поступил, когда протыкал мне грудную клетку трехдюймовыми иглами и вводил их в легкие, — сказала Бландон, — Я часто падала в обморок, и он выбрасывал меня в коридор, чтобы я пришла в себя. Я притворялась, что потеряла сознание, и видела, как он подвергал других ещё более жестоким пыткам" [140] . Бландон видела, как женщин раздевали и избивали, а одна при этом держала на руках своего 3-летнего ребёнка. Другую "заставляли подчиняться" овчарке Барбье. Бландон также видела, как Барбье убивал, и вспоминала, как офицер гестапо смеялся, когда однажды выстрелил заключенному в затылок, отчего голова мужчины раскололась, а его тело скатилось вниз по лестнице "как кролик".

Барбье не чурался пытать и детей. Симоне Лагранж было 13 лет, когда 6 июня 1944 года её и её родителей арестовали за "преступление" быть евреями. Преданная невесткой консьержа, семья Лагранж была допрошена Барбье, при этом гладившим кошку. "Я наивно полагала, что такой человек не может быть жестоким, — подумала Симона, — У него была довольно дружелюбная улыбка. Он остановился и оглядел моего отца с ног до головы, потом посмотрел на мою мать и сказал, что она красивая. Затем он повернулся к моей матери и сказал: "Ваша дочка красивая! Она ваш единственный ребёнок?"" Моя мать ответила: "Нет, у меня есть двое младших"". Барбье спросил, где они, но мадам Лагранж действительно не знала, так как их эвакуировали в сельскую местность из-за регулярных бомбардировок Лиона. Естественно, Барбье ей не поверил и снова обратил внимание на юную Симону. Она тоже отрицала, что знает, где находятся её брат и сестра. "Он тут же перестал изображать из себя "доброго полицейского", — вспоминала Симона. — Он опустил кошку на землю, вернулся ко мне, сорвал с меня сетку для волос, обмотал мои волосы вокруг руки и сильно потянул. Мой отец подался вперёд, но охранник СС приставил пистолет к его животу, что заставило моего отца отступить". Барбье продолжал повторять свой вопрос, и каждый раз, когда Симона не отвечала, он сбивал её с ног, а затем поднимал за волосы. "Я не помню, кричала ли я, — сказала Симона, — я помню только силу ударов. Я помню, как этот довольно спокойный мужчина вдруг начал кричать без всякой причины. Мне было очень страшно" [141] .

И у Симоны были веские причины для страха. Барбье отправил её семью в Освенцим, где мать Симоны была отравлена газом. Она и её отец пережили лагерь, и ближе к концу войны Симона оказалась в составе колонны заключённых форсированным маршем отправленным подальше от наступающих русских. В какой-то момент она увидела своего отца, которого не видела целый год, и спросила охранника, могут ли они пойти вместе. Охранник согласился, но перед тем, как они успели обняться, охранник заставил месье Лагранжа встать на колени, а затем выстрелил ему в голову. "Не Барбье всадил нам пули в головы, — сказала Симона, — но он отправил нас в этот ад" [142] .

Барбье также был организатором массовых убийств. Утром 20 августа 1944 года 120 заключенных были собраны во дворе форта Монлюк. Затем их связали, посадили в два автобуса и отвезли на 6 миль к югу, в заброшенное здание с видом на город Сен-Жени-Лаваль. Заключенных отвели на первый этаж здания, где каждому из них выстрелили в шею. Французский коллаборационист Макс Пайо стал свидетелем этой бойни. "В этот момент заключенных заставили забраться на кучу тел своих товарищей по несчастью, — вспоминал он. — Кровь лилась потоками, и я отчётливо слышал, как жертвы падали во время казни" [143] . По мере того как куча становилась выше, палачам приходилось подниматься по ней, чтобы прикончить тех, кого они не убили с первого раза. После того как все было кончено, немцы подожгли трупы. Пока горело пламя, палачи нашли женщину, которую случайно пощадили. "Она стояла у окна и умоляла о пощаде, — сказал Пайо. — В ответ на это в неё полетел град пуль… её застывшее лицо часто снится мне в ночных кошмарах, затем температура повышается и её лицо плавится как воск". После убийств, прежде чем взорвать здание, гестаповцы подняли за свой успех бокалы с шампанским. Взрыв усеял сады в Сен-Жени-Лаваль человеческими останками [144] . Когда французское Сопротивление узнало о произошедшей бойне, оно расстреляло около 80-и немецких солдат, удерживавшихся в плену [145] .

Самым большим успехом Барбье в борьбе против Сопротивления стал арест Жана Мулена, одного из самых высокопоставленных командиров Тайной армии (Armee Secrete, подпольной военной организации в рядах французского Сопротивления). Бывший префект департамента Эр-э-Луар, Мулен был отстранен от должности правительством Виши за отказ уволить мэров городов имевших левые взгляда. В 1941 году он присоединился к Сопротивлению и вскоре стал одной из его ведущих фигур, получив от генерала де Голля приказ объединить разрозненные группы, такие как "Борьба" ("Combat"), "Освобождение" ("Liberation") и "Вольный стрелок" ("Le Franc-Tireur") [146] . 21 июня 1943 года Мулен созвал собрание девяти лидеров Сопротивления для обсуждения недавнего ареста в Париже генерала Шарля Делестрена, командира Тайной армии. Группа собралась на втором этаже дома доктора Фредерика Дюгужона в центре Калюир-э-Кюир, северного пригорода Лиона. Начало собрания было запланировано на 14:00, однако Мулен прибыл только в 14:45. Поскольку секретарь Дюгужона подумала, что он пациент, она попросила Мулена присесть в зале ожидания на первом этаже. Несколько минут спустя один из членов Сопротивления, Анри Обри, заметил из окна что-то неладное. "Внезапно садовая калитка заскрипела на петлях, — вспоминал Обри, — и я увидел, как через неё хлынула толпа мужчин в кожаных куртках. Я успел только встать и крикнуть: "Нам конец… ублюдки… Гестапо!"" [147] Через несколько секунд в комнату ворвались немцы во главе с Барбье, с автоматом в руках. "Он набросился на меня, — сказал Обри. — Через несколько секунд меня ударили по лицу, я ударился головой о стену, а запястья заковали в наручники за спиной" [148] .

Задержанных спустили вниз, где они увидели, что Мулен тоже схвачен. Однако Мулен настаивал, что он тут ни причём и говорил, что он всего лишь пациент по имени "Жан Мартель". Тем не менее, Барбье забрал его вместе с остальными на допрос в Школу здоровья (Ecole de sante, учебно-просветительское заведение), где Мулен подвергся со стороны Барбье пыткам и истязаниям. Один из заключенных был шокирован тем, в каком состоянии вскоре оказался Мулен. "Он потерял сознание, — показал Кристиан Пино, — его глаза были впалыми, словно вдавленными в голову. На виске у него была уродливая синеватая рана. Из его распухших губ вырвался тихий стон" [149] . Доктор Дюгужон вспоминал, что видел, как Мулена тащили двое охранников, поскольку тот не мог идти сам [150] . Однако Мулену удалось сохранить бодрость духа, и в какой-то момент, после того как Барбье потребовал от него составить схему сетей Сопротивления, Мулен вместо этого нарисовал гротескную карикатуру на своего мучителя [151] . Тем не менее, Мулен или кто-то из его товарищей сломался, и когда Барбье оценил размер рыбы, попавшей в его сети, он отвез свой улов в Париж [152] . Там Барбье представил почти находящегося в коме Мулена Карлу Бёмельбургу, главе гестапо во Франции, который был крайне недоволен состоянием заключенного, неспособного даже что-либо сказать, не говоря уже о том, чтобы разглашать какую-либо информацию. "Надеюсь, он выживет", — сказал Бёмельбург своему подчинённому. Мулен прожил ещё 14 дней, после чего его погрузили на носилках в поезд, направлявшийся в Германию. Однако 8 июля где-то в окрестностях Меца 44-летний Мулен умер. До сих пор неясно, покончил ли он жизнь самоубийством или скончался от увечий, но многие во Франции считают, что Барбье виновен в смерти героя, чей прах теперь захоронен в Пантеоне.

Барбье покинул Лион в конце августа 1944 года, когда американские войска продвигались к городу. Он направился на север, в сторону Дижона, но через несколько дней вернулся в Лион, чтобы "замести следы", оставленные им в городе, — под этим он подразумевал, например, коллаборационистов, знавших о его преступлениях. Около 20-и человек были убиты, и с некоторыми из них Барбье расправился лично. Во время своего короткого, полного убийств возвращения, Барбье получил ранение в ногу, хотя ему 3 сентября удалось, хромая, покинуть город до прибытия американцев [153] . В следующем месяце Барбье был представлен к повышению до звания гауптштурмфюрера (капитана) за "преследование преступников и последовательную работу по разгрому организаций Сопротивления" [154] . Повышение он получил, находясь на лечении в госпитале, из которого выписался в феврале 1945 года.

Достаточно проницательный, чтобы понять, что Германия войну проиграла, Барбье не был настроен на продолжение бессмысленной борьбы и отправился в Берлин, где ему было приказано присоединиться к СД в Дюссельдорфе. Прибыв в Дюссельдорф, он обнаружил, что СД уже перебралось в Эссен, а по прибытии туда выяснил, что СД было расформировано. 1 апреля Барбье присоединился к регулярной армейской части, но он как и солдаты вскоре понял, что их положение в Вуппертале (округ Дюссельдорф) безнадежно. Барбье, никогда не был тем эсэсовцем, кто сражается до последней капли крови, особенно своей собственной, поэтому решил, что пора подумать о собственном спасении. "Поэтому я закопал свой пистолет, — вспоминал Барбье. — Мы с четырьмя молодыми людьми переоделись, получили фальшивые документы в полицейском участке и отправились через леса и пастбища в сторону Зауэрланда (горного региона на западе Германии). Это было очень тяжело. В одночасье я превратился в нищего бодягу" [155] . Передвигаясь на угнанном велосипеде, Барбье сначала удавалось избегать внимания американцев, но вскоре удача от него отвернулась. Примерно в день капитуляции Германии 8 мая, Барбье был задержан недалеко от Хоэнлимбурга, в нескольких милях к югу от Дортмунда. Задержанный не за какое-либо преступление, а просто потому, что он был призывного возраста, Барбье теперь столкнулся с необходимостью пройти допрос. Опыт работы в гестапо хорошо его к этому подготовил, и ему удалось добиться освобождения, убедив допрашивавшего его бывшего заключенного концлагеря, что он обычный солдат, возвращающийся домой, потому что, как и Эйхман, Менгеле, Штангль, Борман и многие другие нацистские преступники, Барбье был образцовым семьянином [156] . 25 апреля 1940 года, через пять дней после того, как он стал офицером СС, Барбье женился на Регине Вильмс и в конце июня следующего года у пары родилась дочь Уте.

Как и в случае с другими преступниками, война высвободила в Барбье бескомпромиссный садизм, который мог бы и не проявиться, если бы не служба в гестапо и борьба с Сопротивлением. Йозеф Менгеле смог бы подняться до должности профессора в тихом университете и запомниться своими несколько новаторскими, но в конечном итоге ошибочными, генетическими исследованиями. Франц Штангль мог бы продолжить служить в австрийской полиции и, вероятно, добиться бы неплохих результатов, хотя никогда не достиг бы вершин. Адольф Эйхман мог бы стать неплохим продавцом или прилежным офисным администратором. Что касается Барбье, то поговаривали, что он мог бы стать священником [157] . Если бы он был предан Богу так же сильно, как и нацизму, он стал бы хорошим священником, поскольку обладал обаянием и качествами лидера. Как однажды сказал боец Сопротивления Раймон Обрак о своём мучителе: "Он выглядел как обычный человек" [158] . Единственное, что объединяет всех этих "обычных людей", — это способность пройти психологический процесс, названный "раздвоением", когда личность подстраивается под агрессивную среду и позволяет злу стать частью себя [159] . Некоторые утверждают, что эти люди были просто трусливыми моральными уродами, но степень их жестокости указывает на более серьёзный недостаток, чем трусость. Какова бы ни была причина, подобных дискуссий в мае 1945 года было немного. Психоанализ мог подождать, пока эти люди не будут пойманы, но для этого необходимо было их выследить. Как мы увидим ниже, то, что случилось с Барбье, Менгеле, Штанглем и Эйхманом после войны, было столь же поразительным, как и то, что произошло во время неё.

Вопрос о том, как поступить с военными преступниками, обсуждался даже в разгар войны. В конце октября 1943 года, в том же месяце, когда британцы и американцы упорно продвигались через Южную Италию, а русские через центральную Украину, министры иностранных дел Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза подписали Московскую декларацию. Полный текст был опубликован в начале ноября, и любой, кто с нетерпением ждал дня, когда нацисты будут привлечены к ответственности, был бы воодушевлен её содержанием. Союзники пообещали, что "найдут их даже на краю света и передадут их в руки их обвинителей с тем, чтобы смогло совершиться правосудие" [160] . Хотя слова были красивыми, декларация содержала мало практического и, казалось, лишь определяла моральную позицию, с которой союзники могли продолжать войну [161] . В декларации не упоминалось о том, как будут преследоваться преступники, и как именно будет проходить над ними суд. Отсутствие согласия между союзниками проявилось на ужине в конце ноября на Тегеранской конференции, во время которого Сталин полушутя заявил, что по меньшей мере 50.000 немецких командиров должны быть "физически уничтожены". Рузвельт, в шутку, согласился со Сталиным и сказал, что эта цифра должна составлять около 49.000. Черчилль был возмущен этим обменом репликами о "хладнокровной казни солдат, сражавшихся за свою страну". Он добавил, что преступники должны предстать перед судом в местах совершения преступлений, и что казни в политических целях неприемлемы. Пока он разглагольствовал, Сталин ещё больше разозлил британского премьер-министра, сказав, что у Черчилля, должно быть, есть тайная симпатия к немцам [162] .

Желание Черчилля непременно провести судебные процессы не обошлось без противников. Одним из них стал его собственный министр иностранных дел, сэр Энтони Иден, неохотно подписывавший Московскую декларацию. "Я совсем не рад всей этой истории с военными преступлениями, — написал он своим подчинённым за три недели до подписания. — […] В целом, я очень не хочу оказаться в ситуации, когда мне придётся прибегать к преследованию военных преступников, обещая им справедливое суд, а через год-два искать предлог для бездействия" [163] . Нежелание Идена, возможно, было вызвано скверным отправлением правосудия после Первой мировой войны, когда немцы отказались выдать около 900 преступников, разыскиваемых союзниками. Победившие державы смогли лишь пойти на больше похожий на фарс компромисс, в рамках которого немецким судам было разрешено возбуждать дела против немецких военных преступников. Дела рассматривались в Лейпциге с 1921 по 1922 год, и, неудивительно, что лишь немногие были осуждены. Чтобы ещё больше позлить союзников, большинству удалось "сбежать" из тюрьмы в течение нескольких месяцев [164] .