Чтение онлайн

Несмотря на нехватку ресурсов, британская армия имела возможность развернуть масштабную операцию по поиску нацистов, если бы захотела, но, как мы увидим, несмотря на требования Эттли, политическая воля, к принуждению армии действовать в более широком масштабе, отсутствовала. Однако были отдельные офицеры, считавшие сложившееся положение поистине скандальным, и один из них, капитан Юрий Голицын, в конце октября 1945 года подготовил предложение о значительном улучшении ситуации. Решение Голицына было радикальным, и он настаивал на том, чтобы этот вопрос рассматривался как "ВОЕННАЯ ОПЕРАЦИЯ". Во-первых, он призвал к усилению и ускорению деятельности CROWCASS, а также к немедленному предоставлению большего количества персонала и помещений. Во-вторых, он выступал за создание чрезвычайной структуры занимающейся "охотой на нацистов", которая включала бы 100 следователей, полностью обеспеченных транспортом, вооружением и поставленных "под смелое и предприимчивое руководство". Эти следователи должны были быть разделены на полевые группы, которые могли бы координировать действия друг с другом и со своим штабом в Лондоне. "Подразделение, — писал Голицын, — должно иметь такую же поддержку Кабинета министров в приоритетных вопросах, как и Управление специальных операций (SOE) во время войны". Голицын также выступал за то, чтобы подразделению было разрешено использовать авиацию, и чтобы его члены обладали полным правом на ареста подозреваемых [251] . Но предложения Голицына, так и не были реализованы. Содержащий их документ был передан полковником военного министерства полковнику BAOR, но нет никаких доказательств того, что он был передан дальше или вышестоящему руководству [252] .

Из всех групп союзников по расследованию военных преступлений, американские, по-видимому, были наиболее организованными. Когда подполковник SAS Брайан Фрэнкс комментировал недостатки французских следственных групп, он также отметил, что одна из американских групп, с которыми он столкнулся, представляла собой "высокоэффективную организацию". Возглавляемая полковником Чавесом, она включала двух патологоанатомов, профессионального следователя, двух юристов, стенографисток и фотографов. Фрэнкс был удивлен, обнаружив, что эта группа работала исключительно по военным преступлениям, совершённым против пяти американских летчиков в лагере под Гаггенау. Чавес также выразил удивление, когда узнал, что один британский офицер расследует одновременно 27 дел [253] .

Со стороны США многие расследования военных преступлений проводились Корпусом армейской контрразведки (Counter Intelligence Corps, CIC). Созданный в августе 1917 года как Корпус разведывательной полиции (Corps of Intelligence Police, CIP), этот отряд численностью в 50 человек в конце Первой мировой войны проводил контрразведывательные операции на севере Франции. В межвоенный период он претерпел различные преобразования, а после нападения на Пёрл-Харбор был переименован в CIC и получил разрешение на набор 1.026 унтер-офицеров. Вскоре его численность увеличилась до 4.431 человека, с возможностью найма 543 офицеров. От кандидатов в CIC часто ожидалось наличие юридического опыта, хотя по мере продолжения войны это требование было отменено, и от новобранцев требовалось лишь наличие достаточного образования, "хорошей репутации" и верности к флагу. Это привлекало в CIC новобранцев из всех слоев общества, многих из которых манило слово "разведка", подразумевавшее войну путём тайных операций, а не бомб и снарядов [254] .

Однако CIC не был убежищем для бездельников. Шесть его подразделений высадились в Нормандии в День Д, а сама служба в контрразведке не была лишена опасностей. Такие подразделения CIC как Отряд 430, были призваны "выявлять измену, подстрекательство к мятежу, недовольство и подрывную деятельность, а также предотвращать шпионаж и саботаж", что означало, что они имели дело с отчаявшимися людьми, которые могли — и хотели — убивать ради сохранения своей свободы [255] . После Дня Д главной задачей отрядов CIC стал допрос перемещенных лиц и определение, являются ли они вражескими агентами или военными преступниками, маскирующимися под гражданских. К моменту вступления союзников в Германию роль CIC заключалась в аресте нацистов и других немцев, представлявших угрозу для союзных войск. Помимо "обычной" контрразведывательной работы, CIC должен был обеспечивать защиту зданий нацистской партии, с хранящейся в них документацией. По мере приближения Дня Победы CIC часто занимался арестом военных преступников, и это стало де-факто обязанностью отрядов, задачей, прибредшей ещё большее значение после капитуляции Германии [256] .

Британцы, возможно, завидовали ресурсам, которыми располагали американские подразделения по розыску нацистов, но они несколько пренебрежительно относились к их методам. "Они были очень рьяны, — вспоминал Джон Ходж, капитан британской группы по расследованию военных преступлений, — все они были вооружены пистолетами, и громогласно заявляли: "Давайте, пойдёмте и поймаем их!"" [257] . Наблюдение Ходжа подтверждает Бен Ференц, служивший юристом в отделе по военным преступлениям при Третьей армии США. Ференц, будучи капралом, расследовал дела об убийствах попавших в плен американских летчиков. "Я ехал туда куда следовало, — говорил он, — задерживал бургомистра или самого высокопоставленного чиновника и собирал свидетелей. Затем я выстраивал их у стены и угрожал расстрелять, если они не напишут в точности, что произошло. Я не собирался стрелять, но они этого не знали, потому что я ясно дал понять, что собираюсь им головы отстрелить. В любом случае, они вскоре начинали что-то писать!". Затем Ференц находил тела летчиков и фотографировал их, после чего оповещал семьи погибших [258] .

Бен Ференц признавал, что поиск нацистов мог начаться раньше, "но все были заняты войной". Несмотря на то, что американские следственные группы были оснащены лучше, чем у союзников, Ференц обнаружил, что персоналу часто не хватало необходимых познаний, в основном потому, что эти подразделения считались второстепенными. "Ко мне присоединились пять постоянно пьяных полковников, — сказал Ференц, — которым ничем не хотелось заниматься. Никто из них не обращал внимания на расследование военных преступлений. Все они хотели как можно скорее убраться оттуда к черту" [259] . Джон Ходж сказал, что американцы "на самом деле были не так уж хороши". Ходж вспомнил американца по имени Беккер, "довольно пожилого человека, и все, чего он хотел, — это вернуться домой в Америку" [260] . Американцы, похоже, были столь же равнодушны к британцам, которые, по словам Ференца, "не очень интересовались" расследованием военных преступлений. Интересовались они или нет, но их группы, безусловно, были заняты делом. "Мы много работали, — вспоминал капитан Брайан Боун из британской группы, — мало отдыхали, и много пили". Боун считал, что он и его коллеги были так заняты, что "не замечали крупной рыбы, и честно говоря, у нас и так было достаточно дел с мелкой сошкой" [261] .

По иронии судьбы, союзники все же поймали часть крупной рыбы, но отпустили её обратно, приняв за мелкую. В лагере Шауэнштайн "Йозеф Мемлинг", как теперь называл себя Йозеф Менгеле, должно быть радовался, что у него не было на левом предплечье татуировки с указанием группы крови. Поскольку такие татуировки были у большинства эсэсовцев, они стали для союзников простым способом идентификации тех, кто предположительно принадлежал к рядам нацистской элиты. К счастью для него, Менгеле отказался от татуировки, заявив, что это излишне с медицинской точки зрения [262] . Хотя его вряд ли удалось бы опознать, Менгеле испытывал нарастающую тревогу. "Американцы переводили нас из одного лагеря в другой, — вспоминал он, — где и без того скудные пайки становились ещё меньше, и наше отчаяние росло" [263] . В конце июля 1945 года Менгеле и его друг доктор Калер были переведены в лагерь Хельмбрехт, находившийся примерно в 100 милях к северу от Нюрнберга. Здесь Менгеле снова повезло — его освободили всего через неделю. Без татуировки СС и с убедительной личностью военного врача у американцев не было причин подозревать, что 34-летний мужчина — не просто очередной немецкий офицер, желающий вернуться домой. Даже если бы Менгеле использовал своё настоящее имя, его, вероятно, всё равно бы освободили. Отсутствие списка CROWCASS в лагере сделало бы имя "Менгеле" не более значимым, чем "Мемлинг" [264] . Кроме того, Менгеле был не единственным немцем, освобожденным из Хельмбрехта. В июле того же года из лагеря было освобождено около 2.000 человек. Союзники просто не могли справиться с миллионами пленных, и чтобы избежать голода, им пришлось освободить сотни тысяч.

Если бы деятельность CROWCASS была лучше организована, Менгеле не был бы освобожден. Его имя действительно фигурировало в июльском списке, но тот был ещё в типографии в Англии [265] . "Менгеле" числился под номером 240 в списке, опубликованном в мае, но этот список практически не получил распространения [266] . Наряду с Эйхманом и Мюллером, Менгеле также фигурировал в чёрном списке лиц служивших в немецкой полиции и СС, составленном МI14 (Military Intelligence, Section 14), но и этот список не был опубликован [267] . Существовали даже сомнения в том, является ли "Менгеле" настоящей фамилией. В июне UNWCC предположила, что Менгеле на самом деле звали "Маргде" [268] , в то время как британцы подозревали, что его могли звать "Петер Менделеи" [269] . Даже в декабре 1945 года британцы считали, что Менгеле около 45 лет и он, возможно, уроженец Восточной Фризии, что означало, что они ошиблись на десятилетие и примерно на 500 миль [270] . К маю следующего года "правильной" фамилией Менгеле стало "Реннау", а в мае 1947 года возникло подозрение, что на самом деле он "Скапезиус" [271] .

После освобождения Менгеле отправился в Донаувёрт, находившийся недалеко от его родного города Гюнцбург в Баварии. В кармане его военной формы лежали два комплекта документов об увольнении из армии — один на имя Фрица Холлмана, а другой на настоящее имя. Первый комплект документов был сфабрикован служившим в лагерной администрации полковником Фрицем Ульманом, которому Менгеле доверял многие из своих секретов [272] . По дороге в Донаувёрт Менгеле познакомился с фермером, шедшим пешком с двумя велосипедами. Оба мужчины двигались в одном направлении, и поэтому, они вместе поехали на велосипедах в Донаувёрт. Менгеле боялся, что его задержит американский патруль, если обнаружит у него два комплекта документов, поэтому он спрятал комплект с настоящей фамилией в руле своего велосипеда. Когда он вернул велосипед фермеру, он забыл забрать документы, и поэтому ему ничего не оставалось, как жить под фамилией "Хольман" [273] .

В Донаувёрте Менгеле направился в дом своего старого школьного друга, доктора Альберта Миллера. Дверь ему открыла жена доктора, Оттилия, позднее вспоминавшая: "Я увидела перед собой солдата. Он сказал: "Добрый день, меня зовут Менгеле". Позже, когда мой муж вернулся домой, и мы поужинали, я помню, как он сказал: "Не верьте всему тому, что обо мне услышите. Это неправда"" [274] . Трудно установить, откуда Менгеле мог знать, что о нём говорят. Если бы у него был доступ к радио, то, возможно, он услышал бы передачу, в которой упоминалось его имя, но радиоприемники, наряду с газетами, были в лагерях в дефиците. Менгеле знал, что его преступления вызовут у людей ужас и поэтому пытался убедить своих старых друзей, что в лживости своей пропаганды союзники похожи на Геббельса. Убежденные или нет, Миллеры решили помочь своему гостю, пообещав сообщить семье Менгеле, что он в безопасности. Однако по неясным причинам Менгеле не остался в доме своего старого школьного друга. Сам Миллер был арестован американцами за свою роль в нацистской партии во время войны, и Менгеле утверждал в своей неопубликованной автобиографии, что этот арест произошел, когда он прятался в задней комнате дома Миллеров. Далее Менгеле пишет, что после ухода американцев, он ночью сбежал [275] . Хотя Миллер действительно был арестован, рассказ Менгеле кажется лживым, поскольку американцы непременно провели бы в доме обыск в поисках каких-либо улик.

Что произошло с Менгеле летом 1945 года, остается неясным. По его собственным словам, он проник в советскую зону оккупации, чтобы забрать исследовательские записи, оставленные у медсестры. Хотя он и рассказал Миллерам о своих намерениях, такая поездка было бы чрезвычайно опасной [276] . "Пересечь охраняемую границу было безумным предприятием, — писал Менгеле. — Кажется, это было похоже на невероятное приключение" [277] . Более достоверный рассказ повествует о том, что Менгеле жил в лесу за Гюнцбургом, где семья обеспечивала его едой [278] . Какова бы ни была правда, к концу сентября Менгеле находился в мюнхенском доме своего друга-фармацевта, приютившего его почти месяц. И снова "Ангел Смерти" защищал свои действия во время войны. "Мне нечего скрывать, — заявил он своему другу. — В Освенциме происходили ужасные вещи, и я делал все возможное, чтобы помочь заключенным. Но невозможно было спасти всех. Там, как я уже сказал, случались ужасные вещи, но я все же смог спасти некоторое количество людей. Я никого не убивал и никому не причинял вреда" [279] . Несмотря на очевидную ложь о том, что он не был виновен ни в одной смерти, заявление Менгеле, если оно правильно передано, является ярчайшим примером человека с извращённой моралью. Возможно, Менгеле действительно считал, что его роль в отборе людей заключалась в спасении жизней, а не в их отнятии. В мышлении Менгеле есть ужасная логика, но только если такие рассуждения находятся в рамках системы с извращённой моралью. Ведь в конце концов, Менгеле мог отказаться служить такой системе, поскольку никто насильно не заставлял его работать в Освенциме. Вместо этого он её полностью принял. И, сделав это, он мог определять свою мораль только в рамках этой системы. Для таких людей, как Менгеле и Эйхман, эта система была всем. Неудивительно, что Менгеле на самом деле считал, что выполнил свой долг хорошего врача. После краха нацизма у таких людей остался выбор: признать свою вину или продолжать вести себя так, как будто система все ещё существует, и заявлять о своей невиновности. "Я могу доказать свою невиновность в том, что они могут выдвинуть против меня, — сказал Менгеле своему мюнхенскому другу. — Я собираю факты для своей защиты. Я хочу сдаться властям и быть оправданным в суде" [280] .