Чтение онлайн

Тот, Кто Знает ответил что-то неразборчивое, но колдун уже спешил следом за спутниками.

Не хватало еще в Пограничье затеряться.

9. Сказ про берег последний, мост Калинов и про то, что с собой припасено было

Яйцо замерло на самом краю и, судя по всему, больше не собиралось куда-либо двигаться.

Трое путников стояли чуть поодаль, не решаясь подойти ближе. Оно и понятно, кому ж охота оступиться да сорваться ненароком в глубокую пропасть, у которой и дна-то, может, не было. Разве что Избава, что духом бесплотным все это время следовала за путниками, нынче металась вдоль кромки обрыва, будто птица в силках. То ли чуяла что, то ли себя опять вспомнить пыталась.

Отер с грустью наблюдал за тем, как полупрозрачный образ любимой трепещет и парит, и понимал, что никак не выйдет ей перебраться на ту сторону. По правую и левую руку, насколько хватало взгляда, этот провал бездонный тянулся, и не было ему конца-края. А дальше уж скрывался он в тумане зыбком.

Вообще заросли Пограничья, по которым неслись они следом за яйцом все это время, оборвались как-то внезапно. Вот только сейчас они зайцами виляли меж темных стволов да перескакивали коренья и рытвины, как теперь выскочили на широкий пустырь, что простерся до самого провала. Сей берег — если так можно было назвать эту полосу шириной саженей в тридцать — больше напоминал каменистый скат где-нибудь в краю волотов. Был он пуст и холоден настолько, что серые заросли за спиной вдруг показались местом дивным и даже домашним.

Что уж говорить про саму пропасть, от черноты которой веяло чем-то настолько жутким и безысходным, что Отер почувствовал, как по спине его пробежал холодок, в рот наполнился вязкой кислой слюной. Гибелью несло от провала, но не той, что достается каждому человеку рано или поздно, а такой, что и ни в одной сказке не сказано, ни в одной былине не написано.

Небытием веяло.

Над пропастью нависало все то же серое небо, но чем дальше уходило оно вглубь обрыва, тем чернее становились тучи, гуще, и все больше напоминали медленно бурлящую смолу, какой конопатят борта лодий. Смотреть на это было одновременно и неприятно, и завораживающе. Отер и рад был бы отвести взгляд, но все не мог, и смотрел, смотрел, как завиваются иссиня-бурые клубы, ворочаются, похожие на неимоверно гигантскую тварь. Ленивую и сонную. А там, дальше, еле различимая отсюда, виднелась тонкая полоска другого края провала. И отчего-то по зубчатым краям деревьев Отер каким-то первозданным чутьем сразу и бесповоротно понял — там был Лес.

Тот самый Лес, куда много веков уходили его предки, его родня и даже те, кого он никогда не знал и не видывал. Уходили, влекомые Ягами, чтобы уже никогда не вернуться и лишь оберегать непутевых своих потомков от беды. Вот именно те мириады ушедших и шептали сейчас юноше, вселяя трепет: когда-то и ты должен был попасть сюда.

Должен был.

Должен!

Молодец чувствовал, как по его лбу катятся крупные капли липкого холодного пота, и эта противная испарина нависала на бровях, собиралась в углах век, заползала за ворот рубахи, и оттого чувствовал он себя омерзительно.

«Как покойницкий пот», — отчего-то пришло на ум сравнение, и оттого стало еще отвратнее.

Отер нехотя покосился на дядьку. Лучше бы он этого не делал. На бирюке не было лица, и стоял он теперь весь странно подавшись вперед, слегка подрагивая мелкой дрожью. Рот его был приоткрыт и на бороду стекала тонкая струйка липкой слюны, а в выпученных глазах пестуна застыла пустота. Сейчас он ужасно напоминал одного из тех упырей, которых без числа довелось им крошить рука об руку, и юноша отвернулся, не в силах глядеть на друга.

Пропасть по-своему, видать, давила на каждого из живых, дерзнувших встать пред ее глубиной. Вот и Ханур вновь забормотал какую-то несуразицу, резко озираясь то на одно плечо, то на другое, а то и вовсе бормоча что-то в сторону. Только он, в отличие от впавшего в ступор дядьки, был неимоверно возбужден. Колдун приплясывал, то и дело оглаживал бороду, зыркал на обрыв, на мечущуюся Избаву, и опять на обрыв… и все тараторил, тараторил несуразицу.

Юноша хотел было что-то сказать ему, но тут речь колдуна стала более внятной, и он смог разобрал обрывки фраз, которыми тот перебрасывался сам с собой:

— Пропасть. Пропасть бездонная.

— А когда-то тут была река. И мост.

— Да! Да! Помню!

— И я помню!

— Где же? Где река?

— Мост к Лесу вел. И где он? В пропасти?

— Так что? Что? Девка блудит! Не хочет!

— Не может!

— Помню… Помню!

— Это и есть раскол. Вот он какой.

— Как? Как перейти?

Отер слушал болтовню Ханура, что трещал наперебой разными голосами и, кажется, был совсем плох, и вздохнул. Отчего-то теперь его мало заботило состояние колдуна, да и за дядьку тревожился он мало. Хотя ведь помнил, что раньше бы, лишь заподозрив неладное, бросился бы помогать да искать верное решение. А сейчас… Будто все постылым стало.

Неужто проклятая пропасть все высасывает?

Юноша вновь поглядел на своих спутников, еще раз с силой вздохнул и шагнул вперед.

— Делать нечего, поглядим, что ж это за раскол такой, — проворчал он, дабы хоть как-то себя подбодрить.

Странно, но Отер ожидал, что ему будет идти гораздо тяжелее. То ли надеялся он на отторжение провала, то ли думал, что все силы вокруг будут супротив него. Ну, чтобы как в былинах — что ни шаг, то превозмогание. Чтобы ветер буйный в грудь, чтобы птицы жуткие в лицо, и само солнце вспять, а он такой богатырь, значит, идет. Вопреки!

Ничего этого не было. Прошуршали подошвы сапогов, сбитых по камням, прошелестела мелкая галька, и вот уже встал добрый молодец на самом краю. Да и заглянул вниз.

Чернота, угольная, беспросветная. И не было там ни дна, ни конца. Сорвешься, упадешь так и будешь лететь целую вечность. А как умрешь от страха, от голода иль даже от старости, так потом и телом бездыханным еще вечность лететь будешь. Да так и канешь в никуда.

— Может, — подумал Отер, — там и таится пресловутая Пагуба, что миру зло чинить норовит? Все ей пугают, а никто толком и не знает.

Дурная мысль отчего-то полыхнула искоркой, зажгла задор, и как-то стало парню повеселее что ли. Да где наша не пропадала. Как любил говаривать тятя после пары крынок меда: «Девяти смертям не бывать, одной не миновать!»

И впрямь, Отер, сын Вала, чего ты еще не видал на белом свете? Так что случись чего, то и не жалко. Да и коль любимая рядом…

Отер не глядя протянул руку и почти тут же почувствовал, как в нее юркнула маленькая ладонь. Холодная, призрачная, но оттого не менее родная. Он знал, что сейчас она стоит рядом, спокойная и тихая. Больше не мечется вдоль обрыва, не глядит тоскливо вдаль, стучась в невидимую стену.

Она здесь.

И теперь было ему ясно, что нельзя повернуть вспять колесо былого, нельзя переиначить случившееся, но можно свершить хоть что-то, что было еще в их силах. В конце концов, проводить тоже надо уметь.

Пусть навсегда, но все же.

Отер оторвал взгляд от бездонной пропасти и повернул голову к любимой, встретился с той взглядом и улыбнулся. Избава ответила юноше тем же и еле заметно кивнула.

— Ты навсегда в моем сердце, — молчал он.

— Ты навсегда в моем, — отозвалась тишиной княжна.