Дурак. Книга 3
Шрифт:
— Да как же… — пролепетал Отер. И вдруг ясно вспомнилось ему, что никогда и никто из острожьего люда не заговаривал толком с дядькой. А когда сам парень в сопровождении бирюка ходил на торговые ряды, то косились с опаской на сына купеческого. Блаженный, никак иначе. И все списывал он на дурную свою неуклюжесть, если только…
Новая птица былого метнулась к молодцу, забила судорожно крыльями, застучала…
…Девица выпрямилась и долго смотрела на насупленного мужика у края поляны и, что-то уразумев для себя, коротко кивнула и бросила тому копье.
Плашмя.
— И тебе добра, молодец, — слегка поклонилась она, и парень еще подумал, что не врали былины да сказания про поляниц-воительниц. Вон, хоть и мертвая, а чин держит, знает себе меру. Себе и силе своей. Не в пояс сложилась, а так, кивнула лишь. И то за честь надо почитать, потому как богатыри даже перед князьями спину не гнули. Волотовичи. — Когда-то звали-величали меня Марьей, да только стерлось то имя давно из людской памяти… и из моей. А дядька твой метко бьет, хорош. Лег (хранитель) твой?
— Дядька, — хохотнул Отер, — нянчился со мной сызмальства.
Мертвячка еще раз бросила взгляд на бородатого мужика и обронила:
— Береги его, дядька, — слегка улыбнулась воительница. — Богатырь растет. Не каждый похвастать может, что из беды деву-поляницу выручил! А тебе еще раз поклон, Отромунд. Я добро помню…
Отер хотел было крикнуть, мол, ага, вот и неправда твоя, старый хитрец. Не одному ты мне виделся, но его опередил дядька.
— Так то мертвое мертвому завсегда ведомо, малец. Это как чуют друг друга волки, хоть и оба в схронах сидят. Вот и ту мертвячку-снегурочку я потому мигом узнал. Пусть и крепкую личину она на себя навела, сильна была. А все одно — родное не спрячешь.
И юноша от удивления раскрыл рот, вспомнив. Будто вчера было…
…Потому как бирюк сделал еще пару шагов и встал как вкопанный. На молодца он даже не глянул, буквально вонзившись глазами в испуганную и словно еще более побледневшую Снежку. Та отступала к полю маленькими неверными шажочками, не в силах вырваться из оков цепких глаз дядьки…
— Не каждой нечисти я открыт был, что уж говорить о пранародах. Не чуют они мертвого, потому как и не знают, что же это такое — гибель. Каково это. Оттого и берендеи меня не чуяли, когда я тебе подсказки, дурню, подсказывал. Да и волоты завалом не привалили. — В голосе дядьки Отеру почудилось даже какое-то веселье, хотя сам парень стоял, словно громом пораженный, и лишь кивал головой, все еще не веря.
Дядькин голос же пробивался сквозь набирающий скорость вихрь черных птиц-воспоминаний. Нарастал.
— Разве что псоглавцы эти… видать, много крови пролили человечьей, приучили нюх свой к смерти. Потому и увидели меня в степи тогда…
…Псоглавец азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.
Услышат и успеют раствориться в степи.
— Одож буй, х-ха, одож буй!
Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.
Плохой воин умирает.
И это хорошо…
Птицы воспоминаний били Отера наотмашь, хлестали беспощадно, заставляли припасть к земле, рухнуть на колени. Больше всего парню хотелось обхватить голову руками, укрыться и закричать. Лишь бы перекрыть непрекращающийся гомон былого. Но прошлое было неумолимо, сдирая пласт за пластом старую кожу надуманного.
Перед глазами юноши проносились события, люди в корчмах, на дорогах, что косились на него каждый раз, как он заговаривал с дядькой. Как казалось ему все это нормальным и обыденным, мало ли как смотрит люд на бродячих витязей. И теперь он все пытался, пытался припомнить хоть кого-то из встречных, кто обратился бы непосредственно к бирюку, кто кивнул бы ему или хотя бы бросил мимолетный взгляд на странного хмурого мужика. Пытался… и не мог.
И тут вдруг лицо парня просияло и он, перекрикивая бешеную стаю, прохрипел:
— Знахарка! Девка лесная в странной дубраве, куда ты меня свез после стычки с ератником проклятущим! Уж она-то живехонькая была! Видела, видела тебя, старый лис!
На какой-то миг трепет множества крыл замер, и Отер мог поклясться, что видит лицо дядьки. Бирюк закусил ус и печально склонил голову набок так, что длинные его лохмы упали на плечо.
— Так она меня к тебе и приставила, малец, — в тихом голосе его засквозила вдруг такая тоска, что у самого Отера все внутри сжалось, и он вдруг поверил. Поверил каждому слову. — Давно. Я ж тогда до Леса и не дошел, не довела меня Яга… Она не довела. Унесло ее прямо посреди пути нашего. А я остался… Это уж после раскола сыскала меня…
Отер все же упал. Древние темные доски Калинова моста, переправы последней, больно ударили в колени. Крупные слезы градом полились по щекам парня, но он не замечал этого. Лишь глядел на дядьку сквозь дрожащую пелену и шептал:
— С самой колыбели ты был со мной… Сколько себя помню. Дядька, да как же так… мертвец неприкаянный… Заложный.
— Мертвец, — согласно кивнул бирюк. — Потому и ератник тогда меня спеленал, словно дитя малое. Потому как власть у них над нашим братом. При тебе я был, верно служил и все, что обещал ведьме — исполнил. А ты меня довел…
— Но мы же… — парень не удержался, размазал слезы по лицу. — Рубили ворогов, по миру ходили, Были да Небыли помогали…
— Так все, что странным было, ты уж сам и додумывал. И ел я с тобой из одного котелка, и спали бок о бок в странствиях… Сам ты свою сказку и писал, — хохотнул бирюк, и Отеру вдруг показалось, что невидимая, невозможная крепкая рука потрепала его по лохмам.
Парень все вглядывался и вглядывался в далекий берег, и чудилось ему, будто с каждым мигом тот становится все дальше, словно Калинов мост вытягивается в бесконечную стрелу, и вот уже нельзя различить две крохотных фигурки. Почти прозрачную хрупкую Избаву и крепкий стан дядьки в его вечной драной кольчужке.