Дурак. Книга 3
Шрифт:
Они были очень разные, в диковинных доспехах или же длинных тканых одеяниях, молодые и старые, сутулые и статные, высокие и совсем коротышки. Такие разные, но все же я сразу ощутил и понял, что их объединяло, сковывало незримой, но нерушимой как вечность цепью.
Все они было Кощеями.
Давно ушедшими ли, побежденными ли, отвергнутыми ли владычицей Леса… не важно. Часть их навсегда оставалась здесь, была здесь. От самого сотворения Леса, от самого первого супруга Мары.
Вечность, почти бесконечность, смотрела на меня из десятков водянистых, почти белесых глаз с призрачным огнем на самом дне. Точно таких же, как у старого мертвеца на троне…
— Не может быть… — потрясенно протянул Отер, и ему вторил злой рык дядьки. Только Избава, вдруг вновь ставшая безучастной ко всему, послушно замерла на мостках.
А призраки все являлись и являлись. Было их уже так много, что самого Ханура можно было едва различить в этом дымном мареве, и когда казалось, что конца этому не будет видно, колдун выбросил вперед узкие ладони.
В тот же миг вся орда… Кощеев? Сорвалась с места. Духи широким прибоем разметались вдоль края пропасти, редкой цепью застыли в воздухе и тоже, подобно хозяину, выпростали вперед руки.
И тогда Пограничье сотряслось по-настоящему. От самого основания, где бы оно ни было, до самых глубин бездонной пропасти. И взвыл черный провал, будто от боли невыносимой, и тряхнуло само небо. Камень под ногами заходил ходуном, деревья стали заваливаться, обнажая пласты сухой серой земли и кривые корни, туман теперь не стоял, он кружился вихрем, закручивался в кольца, плясал, как припадочный.
— Что ты творишь? — прокричал Отер, но в общем безумном гуле его голос утонул быстрее, чем в недавнем безмолвии Пограничья. Ханур же даже не поглядел на жалкого человечишку. Он ликовал.
Десятки призраков в едином порыве напряглись, стиснули крепко пальцы, и тут уже началось твориться нечто невообразимое, от чего рассудок стал мутиться и бунтовать…
Потому как дальний берег, тот, еле видимый с этого края, вдруг дернулся.
Ухнули призраки еще раз, и вновь будто чуть ближе стала кромка.
И еще. Еще!
Лес медленно, но верно приближался. Сжимая пропасть раскола, сближая берега, стирая вечную грань между миром живых и мертвых, духи тащили к себе берег. Теперь чудилось, словно все вокруг рыдает и стенает в ужасе. Трещали шаткие мостки Калинова моста, дрожали берега. и то там, то здесь вдруг прямо поверх пропасти почудились темные стоячие воды. И рябь шла по ним от каждого рывка подручных Ханура.
Дядька еле держался на ногах, так брыкались камни, Отер же крепко прижимал к себе Избаву и все мотал головой в нерешительности. Не знал он, бросаться ли остановить колдуна или же бежать по готовым вот-вот обрушиться мосткам, чтобы довести княжну, дать ей обрести покой…
А вода проступала все больше и больше, и уже под ней с трудом можно было различить бездонную черноту пропасти.
Река Смородина.
Хотя больше все это походило на стоячее болото — темное и мрачное. Вот уже то там, то тут можно было распознать редкие кочки, поросшие жухлой травой, полупритопленные мшистые камни и зыбкие тропки, ведущие в трясинники. Топь, как есть топь.
И она начинала бурлить, как медленно закипающее варево на огне. Жирные пузыри набухали, росли и лопались, рябь вновь и вновь плясала по глади, а призраки все тянули и тянули берег.
Отер обернулся и увидел, что там уже можно разглядеть и мрачную монолитную громаду Леса, и темный узкий берег, усеянный то ли домовинами, то ли черными истуканами, и врезавшиеся в него края моста. Еще дюжина-другая усердных махов приспешников — и два берега станут одним, и тогда…
Что тогда — Отер не знал, но и он мог сообразить, что от такого единения бед будет не меньше, чем от раскола, и потому…
За спиной раздался яростный крик. Видать, дядька, что пришел к такому же выводу, принял решение и теперь несся на колдуна с занесенным под удар копьем. Честно сказать, никогда еще не слышал юноша такого злобного рыка от пестуна, не видывал раньше столь безумного гнева.
В два прыжка бирюк оказался подле Ханура и выбросил вперед руку. Это был отличный удар опытного бойца, от которого любой противник отлетел бы на добрых пять локтей, но колдун лишь повел бровью, и вихрь тумана, что роился вокруг него, попросту отшвырнул дядьку прочь. Почти к самым мосткам. Бирюк с трудом встал на колено, однако видно было, что сил на новую атаку у него нет.
В грохоте и тряске, что творилась вокруг, Отер спрыгнул с края моста, протянул руку верному другу и вложил в нее ладонь Избавы.
— Обереги ее, — прокричал молодец и толкнул дядьку на шаткие доски. Сам же всем телом повернулся к колдуну, набычился и пошел вперед. В руках юноши уже ждал своего часа топор.
Кажется, что-то голосил позади бирюк, но парень уже не слушал. Ухал, приближаясь толчками, за спиной берег Леса, содрогалось в конвульсиях Пограничье, и небо готово было рухнуть наземь, но сейчас ничего этого не было для Отера, сына купца Вала. Он принял решение — он должен был остановить безумца!
Каждый шаг теперь давался с великим трудом. В грудь били клубы тумана и ветер.
«Не этого ли ты хотел, богатырь Отромунд?» — подумалось вдруг молодцу, и он крепче стиснул зубы.
Когда до замершего с простертыми руками колдуна оставалась пара саженей, тот все же обратил внимание на приближающуюся досадную помеху. В глазах урода мелькнуло что-то человеческое. Любопытство? Насмешка? Он вновь захохотал:
— Смотри, маленький человечек, как вершится судьба! Мои верные слуги тянут Лес, тянут мир мертвых ко мне будто ладью к пристани. Вот-вот накинутся веревки на колоды причала, и навеки два станут одним! — Голос колдуна громыхал, бурлил силой и властью. — Не остановить этого никому! Мы! Мы воцаримся над всеми и не будем больше ничьими куклами. Ни для Лихо, ни для Мары, ни для Пагубы! Наш трон будет выше прочих!
Отер видел, что призраки продолжают тянуть дальний берег, и даже почудилось, будто и впрямь идут от них через раскол прозрачные канаты. Юноша изо всех сил рванулся вперед, норовя дотянуться, достать до чародея острием топора, но очередной туманный вихрь с такой силой ударил в грудь, что он, как до того дядька, отлетел прочь. В затылок больно ударил камень, а перед глазами все поплыло. Хотя и без того весь мир теперь отбивал дикую, последнюю пляску.
Парень все пытался проморгаться, вскинуться, а над ним витал насмешливый хохот Ханура: