Чтение онлайн

Только дворец наместника — бывший княжеский дом — располагался на прежнем месте, но теперь его тоже было не узнать. После пожара его перестроили силами строителей, прислуги и городской стражи, и теперь огромное здание возвышалось на холме в центре города, за высокой каменной стеной с причудливыми башнями по углам. Когда-то стены эти были белыми, с красными воротами; теперь они потемнели от дождей, от времени и довольно безответственного отношения, а ворота были выкрашены в темно-синий — цвет князя Цао Юаня. Над входом тихо покачивался стяг северной провинции: волки, бегущие по спирали. От символа рода Цзинь — летящего журавля над водой — не осталось и следа. Журавль улетел.

Стражники у ворот, узнав печать князя Цао, распахнули тяжелые двери, и отряд чинно въехал на внутренний двор. Здесь было неожиданно людно и шумно: чиновники в темных ханьфу сновали туда-сюда, все до единого кланялись прибывшим гостям, слуги несли подносы с едой и глиняные кувшины, в дальнем углу двора конюхи принимали лошадей. Цзинь Сан спешился вслед за остальными, отдал поводья слугам, и его колени едва не подогнулись — не от усталости, а от волнения. Он стоял на родной земле у ступеней своего дома, но теперь здесь все было до боли чужим, как будто ворота захлопнулись навсегда.

К горлу подобрался колючий ком, но юноша сглотнул и выпрямил спину. В конце концов, пять лет назад он не верил, что вернется сюда живым, а значит, нет предела силе и возможностям того, кто стремится к великой цели. Если нет выхода, то должен быть тайный вход.

Капитан Дао Лян, не теряя времени, направился вверх по ступеням, ни на миг не задерживаясь. Цзинь Сан последовал за ним, невольно размышляя — каково капитану возвращаться гостем в тот дом, куда он впервые вошел убийцей? Впрочем, капитан не был так же сентиментален, да и наверняка бы не вспомнил, как выглядел дом раньше, при клане Цзинь — тогда ему было не до рассматривания интерьера.

Дворцовые евнухи провели их в тронный зал, и у тяжелых дверей, украшенных серебром и золотом, Цзинь Сан за спиной у капитана Дао незаметно сделал глубокий вдох и по привычке сжал края рукавов, успокаиваясь. Невозможно было войти в тронный зал собственного дома без тревоги и горечи. Слишком живой здесь еще была память об отце и матери. Прошло пять лет, но Цзинь Сан помнил галереи, повороты и расположение комнат, и мысль о том, что если бы не князь Цао, если бы не жестокость капитана, который невозмутимо шагал впереди — отец сейчас был бы жив.

В уголках глаз сделалось горячо, и юноша поспешно вытер лицо прохладными ладонями, тихонько шмыгнул носом, загоняя слезы обратно. Нельзя показывать эмоции. Не сейчас. Это не их дело. Это его собственная боль и его личное горе, над которым не посмеют насмехаться проклятые захватчики.

После отстройки тронный зал тоже почти не изменился: те же высокие деревянные и каменные своды, высокие ровные колонны, каменные плиты на полу, отполированные десятками тысяч шагов. Только шелковые картины, изображавшие сцены из жизни предков, исчезли; вместо них на стенах висели знамена с гербом князя Цао. И на возвышении, где раньше стоял трон его отца, теперь стоял массивный стол из черного дерева, а за ним сидел человек.

Наместник Фэн Жохань был примерно одного возраста с князем: лет сорока с небольшим, с седыми висками и глубокими складками у поджатых губ. Он носил темно-зеленый ханьфу с вышивкой в виде золотых облаков, а на голове — высокую шапку чжаньцзяо-футу с длинными палочками по бокам. Его лицо казалось спокойным, даже в меру приветливым, но глаза оставались холодными, оценивающими и выдавали человека, привыкшего к власти и не доверяющего никому.

Дао Лян отвесил поклон — ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Господин наместник, капитан Дао Лян с отрядом из полусотни человек прибыл по поручению князя Цао Юаня.

Фэн Жохань медленно кивнул ему и перевел взгляд с капитана на его спутника-тень. Его глаза на мгновение задержались на правой руке юноши. Во избежание ненужных движений и внимания к неподвижному запястью Цзинь Сан носил небольшой кожаный наруч длиной до середины предплечья.

— Много о вас рассказывали, писарь Цзинь, — произнес наместник. — Говорят, вы — лучший мастер-каллиграф Академии Сюйянь. И что вы родились где-то в Наньхэ.

— Да, господин наместник. Я родился в столице Наньлэн.

— Да, говор у вас и вправду южный… В таком случае, — Фэн Жохань позволил себе легкую прохладную улыбку, — для вас это возвращение домой. Надеюсь, вы рады побывать на родной земле.

Цзинь Сан склонил голову снова, ничего не ответив. Возвращение домой. Если бы наместник знал, насколько горьким было это возвращение.

Церемония тянулась медленно, словно издеваясь. Наместник Фэн Жохань держался вежливо, даже любезно, но за каждым его словом чувствовался холод. Он расспрашивал о дороге, о здоровье князя, о положении на войне, Дао Лян отвечал коротко и явно нехотя; Цзинь Сан молчал, пока его не спрашивали. Наконец, когда все формальности были соблюдены, наместник распорядился проводить гостей в отведенные им покои, выразив надежду, что им будет приятно отдохнуть после долгой дороги.

Цзинь Сану не было приятно. Ему было страшно.

Семейное поместье находилось в восточной части города, у подножия холма. Когда-то это был красивейший дом в Наньлэне: просторный сыхэюань с садом, прудом и старым деревой белой сливы. Теперь, после пожара, здесь все отстроили заново: стены — новые, из светлого камня, крыша — новая, с черепицей темно-серого цвета, даже ворота — новые, с железными скобами и свежей синей краской. Ничего прежнего не осталось. Только дерево.

Сливовое дерево уцелело. Оно стояло в глубине сада, черное и корявое, с потрескавшейся корой, но живое. Цзинь Сан, войдя во двор, остановился перед ним как вкопанный, он смотрел на дерево, и его сердце сжималось: под этим деревом они с сестрой играли в детстве, под ним отец читал им стихи. Под ним матушка, смеясь, кормила их сладкими рисовыми шариками и пирожными из османтуса и личи. Теперь здесь было пусто. Только ветер перешептывался с листьями.

— Эй, художник, — голос Дао Ляна вывел его из оцепенения. В нем уже давно не звучало того пренебрежения, как пятью годами ранее. Цзинь Сан давно заметил, что капитан стал уважать его упорство и спокойствие, а когда он поступил на службу к князю, и вовсе сменил гнев на милость, от прежней насмешливости и ненависти оставив только легкую неприязнь, как к любому чужаку. К тому же, Дао Лян явно чувствовал вину за искалеченную рабочую руку: всякий раз, заговаривая с юношей, он невольно поглядывал на кожаный наруч и отводил глаза. — Комнаты уже готовы, а тебе завтра весь день работать. Иди, выспись.

— Благодарю, капитан, — равнодушно откликнулся молодой писарь и медленно пошел к дому, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри пахло свежим деревом и краской, стены были обиты красным шелком, полы застелены циновками, все выглядело чистым, новым, чужим. Он шагал по пустой галерее, и его шаги гулко отдавались эхом — в доме, где когда-то звенел детский смех, теперь было тихо.

Слуга проводил его до дверей, и Цзинь Сана в очередной раз будто облило горячей водой: покои для него отвели в самом конце западного крыла. Здесь раньше была его комната. Он узнал ее по расположению окна, которое выходило в сад, прямо на сливовое дерево. Когда-то он, десятилетний мальчишка, сидел у этого самого окна и смотрел, как отец упражняется с мечом во дворе. Завидев в раздвинутом окне его любопытный нос, отец сразу же звал его к себе и учил сам, а потом непременно сражался с ним на ненастоящих, подтупленных мечах и чаще всего проигрывал. Это потом уже мальчик вырос и понял, что отец поддавался, но тогда — тогда он чувствовал себя героем. Теперь комнату безжалостно перестроили: другая мебель, другие занавески, другая циновка на полу. Но окно осталось, и вид из него не изменился.