Чтение онлайн

— Это кровь, черт дери! — ответила Анна и еще раз широко мазнула ярко красным, будто утверждая свои слова. — Вот еще! Много крови барона Карпина!

— Кого?! — актер опешил. Ему предстояло играть роль маркиза Людвика Кюси, но, насколько он помнил пьесу, в ней не было никакого барона Карпина. В ней вообще не водилось ни одного персонажа с русской фамилией.

— Барона! Карпина! — на милом личике Ольховской заиграла горьковатая улыбка. — Видите ли, ваше ослепительное сиятельство, я дала волю фантазии: представила, что он здесь. Бродит, мерзавец, по вашему саду. Но тут на его пути появляюсь я. Представляете, какая волшебная встреча для нас двоих! Я появляюсь, и на этот раз мое оружие — не кисть. И вот небольшая заминка: проткнуть сердце мерзавца шпагой — это же слишком благородно. Правда, маркиз?

— Ну… э–э… как бы… слишком, — Курасов пока еще не очень понимал, о чем речь, но он давно уяснил, что с этой опасной красавицей полезнее соглашаться. Но при этом позволил себе добавить: — Я знаю барона Карпина, если речь о Евгении Филимоновиче.

— Отлично! Вижу, ваши глаза так и светятся осмыслением! Именно про него и речь. Поэтому не шпага, а сабля, ваша сиятельство! Сабля для беседы с ним подходит куда больше! В сабле меньше изящества, зато намного больше крови! — баронесса еще резче повела кистью, орошая часть декорации, заодно и лицо будущего маркиза Кюси капельками красной краски. — Божественно! Теперь его кровь и на вас, маркиз! Как мило! Вам не отмыться! И ваше знание барона Карпина лишь усугубляет положение!

Ольховская рассмеялась, пронзительно глядя на сбитого с толка актера.

— Но… Ваша милость!.. — не находя слов, Курасов запыхтел, неловко вытянул из камзола белый платок.

— Ладно тебе, Эдуард. Это всего лишь кровь и чья-то жалкая смерть. Не беспокойся, насчет убийства я все возьму на себя. Мне нравится пускать кровь негодяям, — отбросив кисть, Анна шагнула к актеру и выхватила платок из его руки. — Ты же, маркиз, не умеешь это делать. Знаешь, почему ты не можешь пускать кровь негодяям? — видя в бледных и растерянных глазах Курасова непонимание, Анна пояснила: — Не умеешь, потому что сам негодяй!

Курасов было открыл рот, но Ольховская его закрыла движением указательного пальца и добавила:

— Я имею в виду негодяй по сценарию. Сценарию предстоящего спектакля. Иначе как назвать мучение жены маркиза Кюси? Ведь ты спал со служанками и имел трех любовниц, но свою жену жестоко наказал лишь за флирт на балу. Кюси… Кюси… Дай-ка… — кончиком платка Анна начала стирать брызги алой краски с лица Курасова.

— У тебя волшебные руки, — заметил актер и умудрился поцеловать ее оттопыренный мизинец. — Смотрю на тебя и любуюсь. Энн… Может, отметим начало премьеры «Горьких радостей»? Такой великолепный спектакль и моя главная роль в нем. Приглашаю тебя в ресторан. Хорошая французская кухня. Лучшие повара сбежали от моего маркиза в Москву в «L’amour pour deux», — пошутил Эдуард Вилеевич, сам не ведая, почему ему пришел на ум именно этот ресторан, ведь он ни разу не был там, и лишь как-то давно слышал лестные отзывы от Тихомирова.

— С тобой в ресторан? Ой, ты это в самом деле сейчас сказал? И не боишься гнева Брижитт? — Анна вопросительно и с театральным кокетством изогнула бровь.

— Н-нет! Не боюсь! — неуверенно ответил он. — Если ты только…

— Дальше ни слова! Мне нравится твоя отвага, давай не будем разбавлять ее какими-то лишними условиями. Если я или если не я… Знаешь, насчет ресторана заманчиво. Я подумаю, — неожиданно для самой себя сказала Ольховская, заслышав шаги за спиной. — Тут есть над чем подумать. Все-таки предложение слишком необычное. «L’amour pour deux» — это же на Пожарской, напротив Зарядья? Дорогой ресторан в центре столицы…

— Анна! Аннушка! В «L’amour pour deux» надо идти со мной! Умоляю! — голос Тихомирова, подкравшегося сзади, был просяще резок. — Я люблю тебя! И люблю «L’amour pour deux»! Мы должны быть там вместе! Сразу после премьеры! Или, если угодно, сегодня!

— Но Станислав Георгиевич! — кустистые брови Курасова поползли вверх. Крупные губы скруглились. Похоже, именно так он выражал возмущение.

— Да, я — Станислав Георгиевич! А это фея нашего театра — Анна Ольховская! — режиссер взял баронессу за руку, измазанную красной краской. — Ударь меня по щеке кровавой рукой! Пусть будет еще одна трагедия в саду маркиза! Затем прощение и единение наших сердец! Мы должны быть с тобой в «L’amour pour deux» сразу после премьеры!

— Видите, господин маркиз, меня уже забирают. Придется принять приглашение Тихомирова! В нем оказалось больше огня! — рассмеялась Ольховская. — Иногда хочется подчиниться сильному мужчине, который готов положить на алтарь свое сердце и рад брызгам крови!

Курасов заохал, и, похоже, вряд ли это было удачной игрой актера.

Еще час назад провести вечер с Тихомировым Анне казалось чем-то крайне нежелательным, даже возмутительным. Да, с ним бывает весело. Иногда настолько, что Станислав ее злит, но в эту минуту что-то перевернулось в художнице. Может, это «что-то» поможет вытеснить мучившие ее мысли. Если быть честной с собой, то Стас — наименьшее зло из всех. А она сейчас нуждается во зле. Маленьком, ограниченном зле. Или пусть даже не маленьком, но таком, чтобы иметь возможность сделать шаг назад, когда надоест его терпеть. Вот, к примеру, зло по имени Малевич было слишком большим, неукротимым, и ей не так просто было порвать с ним и его проклятой лабораторией.

Дав наставления театральным художникам, Ольховская направилась к своей комнате, где она хранила кое-что и из своего гардероба. Иногда Анна оставалась там на ночь, засыпая на старом диване — случались такие дни, когда возвращаться в квартиру на Павелецкой не хотелось. Поднимаясь по лестнице, баронесса подумала, что все ее недавние мысли о Карпине и Самгиной так или иначе имеют отношение к Рублеву. Даже, как ни странно, мысли о Стасе Тихомирове тоже имеют отношение к ирландцу по одной неожиданной, но очевидной причине: Саша ревновал ее к Тихомирову. И Анна еще раз за сегодняшний день утвердилась: она хочет, чтобы Рублев ее ревновал.

Ольховская не желала это признавать, но понимание очевидного проросло само: ей нужна была его ревность, потому что она — яркий показатель отношения к ней. Ревность, она как красная краска — без нее нельзя нарисовать полноценную картину жизни. А еще ей, Анне, очень нужно чертово внимание ирландца, от которого она сама отказалась! Отказалась из-за своего каприза, не понимая тогда, что делает больно самой себе, отдаляет его и рвет все то теплое и важное, что между ними только начало возникать.

Стоп! От последней мысли баронесса остановилась, крепко вцепившись правой рукой в перила лестницы. С каких пор все ЭТО для нее стало важным?!

Но стало же! Зачем снова и снова обманывать себя! И то, что она хотела ревности Рублева, это, с одной стороны, полная глупость! Это же ничтожная игра, в которую пускаются некоторые женщины! А с другой — сама жизнь глупа. Вся жизнь Ольховской и всех известных ей людей состояла лишь из череды глупостей. Даже Анджей делал их. Более того, Анджей любил делать глупости. А если так, то незачем сейчас слишком цепляться за здравый смысл. Тем более смыслы, излишняя разумность и людские правила слишком ограничивают движение души художника.

А с Сашей все-таки не мешало бы поговорить. Ведь он сам хотел. Он просил ее об этом, а она, как дура, встала в позу и сказала, что до понедельника не хочет никого видеть. Никого-то никого, но уже завтра вечером собирается в ресторан с Тихомировым. Боги, как все переменилось всего-то за один день! И этот Станислав Георгиевич! Ведь он бывает слишком горяч и напорист! Неизвестно, чем закончится для нее субботний вечер.

Еще маятник ее мыслей качнулся в другую сторону, и баронессе подумалось, что она могла бы завтра перед театром заехать и поговорить с Рублевым. Рассказать о новых идеях по «АпПельсину» — они у Ольховской имелись в избытке. В разговоре за утренним кофе невзначай спросить, чего он лез к ней, если все еще любит Самгину, и зачем дарит серьги служанке, может даже спит с ней? Разумеется, спросить по-дружески, не выказывая претензий, тем более возмущения.