Чтение онлайн

На столе лежал один-единственный документ. С набранным текстом: обязательство сторон, взаимные договорённости и сроки их исполнений.

— Прошу вас. — Притворная улыбка адвоката и лёгкое движение руки. — Всё готово, Альберт Францевич, мы можем начинать.

— Стэф, — взгляд отца. И мне на какую-то долю секунды показалось, что в глубине его глаз что-то блеснуло. Но маска настолько быстро встала на место, что я вздохнула. Показалось…

— Я готова. — На выдохе твёрдо сказала я. Усаживаясь в кресло и беря в руки документы, пробегая по нему глазами.

— Стефания Альбертовна, вы подтверждаете, что действуете добровольно, без принуждения, и осознаёте все последствия данного решения? — его голос был гладким, как шёлк.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Голоса, как и сил, больше не было. Он застрял, встал колом где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу, где кричало и билось в истерике что-то маленькое и беззащитное.

Адвокат протянул мне дорогую перьевую ручку. Она была тяжёлой и холодной, как оружие.

Я взяла её. Пальцы не слушались, дрожали. Я посмотрела на отца. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни победы. Ни удовлетворения. Просто... пустота. Как будто он подписывал отчёт о проделанной работе.

«Подпиши, и ты получишь дневник. Подпиши, и всё это закончится».

Сделка. Холодная и бездушная.

Но это не закончится. Это будет длиться вечно. Этот день. Этот кабинет. Холод ручки в пальцах. И этот тихий, предательский удар где-то внутри, словно прощание.

Я опустила взгляд на бумагу. Чёрные строчки расплывались перед глазами. Я сжала ручку так, что пальцы побелели.

И подписала.

Не своё имя. Я подписала чью-то смерть. Чью-то жизнь. Я поставила крест на самом дорогом, что у меня было. И даже не за правду. А за её призрак. За жалкую возможность заглянуть в душу мёртвой женщины, пока я сама убивала свою.

Я бросила ручку на стол. Звук отскочил от стен и замер в гробовой тишине.

— Всё в порядке, — сказал юрист. — Документ составлен и подписан.

Я не смотрела на него. Я смотрела в окно, на серое, безучастное небо. Всё внутри превратилось в лёд. Не было больше боли. Не было отчаяния. Была только чёрная, бездонная пустота. Я стала такой же, как он. Холодной. Пустой. Мёртвой.

Отец что-то сказал юристу, его голос донёсся до меня как сквозь вату. Потом его рука легла на мой локоть, ведя меня к выходу.

Я шла, не чувствуя ног. Внутри было тихо. Тот, кто стучался изнутри всего полчаса назад, затих. Смирился. Простил? Или просто... отступил, поняв, что защиты не будет.

Дверь в машину захлопнулась с гулким, резким звуком, заставив меня поморщиться, как от зубной боли. Мир за окном снова поплыл мимо. Но всё было по-другому. Он словно потерял краски, став чёрно-белым.

Я сидела и смотрела в никуда, в это чёрно-белое безмолвие, и где-то очень глубоко, под толщей льда, в которое превратилось моё сердце, медленно, мучительно умирала последняя часть меня. Та, что ещё могла любить. Та, что ещё могла чувствовать боль. Та, что была матерью. А ночью я мчалась в машине на окраину посёлка, к самому лесу.

Я не помнила дороги. Но неслась вперёд сквозь начинающуюся метель, рискуя слететь с дороги и завязнуть в этом ледяном белом плену. Но меня гнала вперёд потребность бежать. Бежать от того холодного кабинета, от взгляда отца, от себя самой — от той, что поставила подпись. Потому что боль и ярость выкручивали меня, выламывали каждую косточку, разрывали душу на куски, разметеливая их в бесконечности.

Снег хрустел под ногами, забивался в кроссовки, делая их неподъёмными снежными оковалками. Он забивался за воротник, рвал волосы и слепил глаза. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом морозный воздух, который обжигал лёгкие, но не мог спасти меня от жгущего яда, разъедающего меня изнутри.

Ветви деревьев хлестали по лицу, словно пытаясь остановить, образумить. Но я не останавливалась. Я бежала к единственному месту, где когда-то была счастлива. К старой охотничьей избушке на берегу ручья.

Вот и он, покосившийся сруб, почти невидимый под шапкой снега. Я толкнула скрипучую дверь и влетела внутрь, рухнув на колени на замшелый, пыльный пол. Запах старого дерева, влажной земли и... и чего-то ещё. Давно забытого. Счастья.

И тут меня накрыло.

Не рыдания. Не истерика. Волна воспоминаний, такая яркая и такая болезненная, что я согнулась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Мама. Она сидела на этом самом полу, на старой медвежьей шкуре возле камина, в котором трещали дрова. Танцующий огонь освещал её лицо, окрашивая её густые каштановые волосы огненно-красными бликами. А я, маленькая, устроилась у неё на коленях. За окном, так же, как и сейчас, выла метель, а она читала мне сказку. Не про злых колдунов и страшных драконов. Про добрых волшебниц, которые всегда приходят на помощь. Про принцев, которые находят своих принцесс не по размеру туфельки, а по свету в душе.

«И они жили долго и счастливо, моя радость, — её голос, тёплый и нежный, обволакивает меня. Мои глаза почти закрываются. На щеках играет румянец. — И у тебя всё будет хорошо. Ты вырастешь, встретишь своего принца, и он сделает тебя самой счастливой на свете».

Я верю. Я верю каждому её слову. Пахнет хлебом, который она испекла в русской печи, которую складывал папа, тогда ещё он был папой, а не отцом, и яблоками, привезёнными из города. Пахнет безопасностью. Пахнет любовью.

Слёзы хлынули ручьём, горячие, солёные, безнадёжные. Я сжимала руками живот, где тихо шевелилась новая жизнь, и рыдала, как тогда, в детстве, когда разбивала коленку. Но сейчас не было никого, кто бы прижал меня к груди и сказал, что всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Ложь. Всё было хуже некуда. Её принц, мой отец, оказался монстром. А мой... мой принц оказался подлецом, для которого я была только возможностью отомстить. И я, такая глупая, такая наивная, поверила в сказку. Я позволила ему втереться в доверие, позволила себе полюбить, а потом... потом подписала смертный приговор нашему ребёнку. За что? За жалкие клочки бумаги, за правду, которая, я теперь это понимала, уже ничего не изменит.

Кусая губы в кровь, я колотила кулаками по старому скрипучему полу, пытаясь заглушить боль внутри. Но она была сильнее. Она выла во мне, рвала на части, требовала ответа. Какой смысл теперь в этой правде? Что я скажу этому малышу, если... когда... мы уйдём? «Прости, я спасла нас, продав тебя за дневник твоей бабушки»?

Всё моё тело трясло от рыданий. Я лежала на холодном полу, эмоционально вымотанная, опустошённая, и смотрела в потолок, где плесень и паутина рисовали причудливые, уродливые узоры. Узоры моей жизни.

Снег за окном всё усиливался, заметая следы. Заметая прошлое. Но внутри ничего не заметало. Там оставалась жгучая, незаживающая рана. И тихий, предательский удар где-то в глубине — вечное напоминание о цене, которую я заплатила. Цене, которая оказалась дороже любой правды.

— Ненавижу!