Чтение онлайн

Он резко развернулся, оглядывая меня воспалёнными глазами. Мне на секунду стало реально страшно. До жути. Я его ещё никогда таким не видела. Отец был похож на смертельно раненного зверя, готового броситься и перегрызть горло своему обидчику. Именно сейчас я с отчётливой ясностью поняла, что он мог. Мог отдать приказ устранить всю семью Соболева-старшего, не пощадив никого.

— Папа, — прошептала я, инстинктивно делая шаг назад, упираясь спиной в дверь, закрывая живот руками, абсолютно неосознанно.

— Я никому его никогда не показывал. Никогда. Даже тогда, когда от этого зависела моя жизнь и свобода.

Он медленно подошёл к столу и тяжело опустился в кресло, положив на стол тетрадь. Сцепив руки в замок, он положил на них подбородок и посмотрел на меня.

Он сидел молча, и я чувствовала, что в этой ледяной тишине его взгляд раздавливает меня. Я задыхалась, меня трясло. Дыхание тяжелыми рваными рывками разрывало грудную клетку.

— Я не знаю… — выдавила я, нарушая эту удушающую неподвижность.

— Не знаешь. — Хриплый голос разрезал пространство тупым ножом. — Никто не знает. И никто не должен узнать. Это моё и её. Её дневник, единственное, что мне от неё осталось.

Если можно было услышать тоску, то именно сейчас я её услышала. Именно сейчас. Но она исчезла моментально, стоило ему только встать.

— Хорошо, — он медленно подошёл ко мне, и его дыхание, густое от алкоголя, обожгло моё лицо. — Ты его получишь. В день твоей свадьбы. После того, как произнесешь «да» в ЗАГСе. После того, как подпишешь все бумаги.

В его глазах не было ничего. Пустота. Чёрная, скулящая, затягивающая меня. А потом появился он. Внезапно. Холодный, безжалостный делец, заключающий сделку.

— Но это ещё не всё, — его губы растянулись в безрадостной улыбке. — Есть ещё одно маленькое условие.

Он остановил взгляд на моём животе. Он ещё ничего не сказал, но я уже вся сжалась в комок, чувствуя расползающийся ледяной ком.

— После свадьбы, — он произнёс слова чётко, разделяя их, словно вбивая гвозди, — ты немедленно напишешь заявление об отказе от родительских прав. И как только родишь… Ты забудешь об этом раз и навсегда.

Время остановилось. Звуки исчезли. В ушах зазвенело. Он не просто требовал моё будущее. Он требовал жизнь моего ребёнка. Того самого ребёнка, чьё сердце уже билось внутри меня.

— Нет... — это был даже не шёпот, а хриплый выдох.

— Либо ты выходишь за Сидорчука и отказываешься от ребёнка, либо ты никогда в жизни не прочтёшь ни строчки из того, что написала твоя мать, — его голос был стальным. — И не пытайся меня шантажировать. У меня достаточно рычагов, чтобы сделать твою жизнь адом, в сравнении с которым брак с Сидорчуком покажется курортом. Этот ребёнок никогда не узнает, кто его родители. Никогда.

Я смотрела на него, и всё внутри меня медленно умирало. Это был не ультиматум. Это был приговор. Он предлагал мне обменять прошлое моей матери на будущее моего собственного ребёнка. И он ждал, что я… Что? Откажусь? Он ждал этот ход, и я была уверена, что следующий его ход будет ещё чудовищнее. Но я — его дочь, и я тоже могу быть холодной стервой. Зимой! Грёбаной Зимой.

— Она... — я сглотнула ком в горле, пытаясь найти хоть какую-то щель в его броне. — Она бы тебя возненавидела за это.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически больно.

— Твоя мать, — прошипел он, — уже давно ничего не чувствует. А я... Я научился жить с этой ненавистью. С её и теперь с твоей. Решай.

Он повернулся и подошёл к окну. А я смотрела ему в спину, не понимая ровным счётом ничего. Да что там может быть такого, что всё пошло кувырком. Что наши натянутые с отцом отношения переросли в открытые боевые действия. И сейчас они достигли своего апогея. Мы уничтожали всё, что между нами было. Сжигали мосты, с наслаждением глядя на то, как обугленные брёвна летят в пропасть. А причина? А причина сейчас находилась так далеко. Что даже моя ненависть не могла до него дотянуться. Зачем я вообще тебя встретила? Зачем? Почему я сейчас ищу ответы на заданные тобой вопросы? Ответы, цена которых оказалась так немыслимо высока.

Наши мосты тлели, но жар от этого костра был ледяным. Я стояла, обхватив себя руками, пытаясь согреться, пытаясь удержать осколки своей разбивающейся реальности. Выбор между прошлым и будущим. Между правдой о мёртвой матери и жизнью нерождённого ребёнка. Какой бы я ни сделала выбор, часть меня умрёт навсегда. И он знал это. Он наслаждался этим. В этом и была его настоящая месть. Но я-то в чём виновата? Н-да, Стэфка, ничего нового. Все вокруг виноваты, кроме тебя. А ведь именно ты сунула палку в этот муравейник, чтобы потом обсосать её со всех сторон. Просто муравьиной жопки тебе явно не хватило. Вот теперь и жри. Набивай оскомину от застарелого яда.

В воздухе повисло молчание, густое, как смог, и такое же ядовитое. Я смотрела на его спину, на эту непробиваемую стену из амбиций, ненависти и старой боли. Внутри всё кричало. Кричало от ужаса, от бессилия, от лютой, животной ярости, что меня, мою жизнь и жизнь моего ребёнка оценили в старые, пожелтевшие страницы.

Но крик не вырвался. Где-то в глубине, сквозь онемение, включился тот самый холодный, расчётливый механизм, который я унаследовала от него. Выжить. Любой ценой.

— Хорошо, — мой голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. — Я согласна.

Он не обернулся. Лишь его плечи чуть заметно вздрогнули. Не от удивления. От удовлетворения. Он победил.

— Умная девочка, — бросил он через плечо, и в этих словах было столько презрительного торжества, что мне снова стало физически плохо.

Я развернулась и вышла из кабинета. Не побежала. Не пошатнулась. Я прошла по коридору ровным, механическим шагом, чувствуя, как с каждым шагом во мне что-то каменеет. Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

И только тогда я позволила себе рухнуть. Не на кровать, а на пол, в самый угол, прижавшись лбом к холодной стене. Рыдания подступили к горлу едким комом, но я их не выпустила. Я сжала зубы до хруста, впиваясь пальцами в ковёр, пока суставы не побелели.

Согласна.

Я сейчас продала своего ребёнка. Продала за возможность заглянуть в душу мёртвой женщины и, возможно, найти там оправдание для монстра, которого называла отцом.

Но вместе с отчаянием, медленно, как яд, по венам растекалась новая, чёрная энергия. Ярость. Не истеричная, не слепая. Холодная, острая, как бритва. Он думал, что сломал меня. Он думал, что поставил на колени.