Чтение онлайн

— Тат, даже не спрашивай. — Усмехнулась я. — Не поверишь, я в это дерьмище сама свою шею засунула, как в петлю. А отец только радостно узелки завязывает и смотрит, как я в ней болтаюсь. Так что, увы и ах.

— Стоп! — Она замотала головой и вытянула вперёд руку. — В смысле отец? Ты мне сейчас говоришь о том, что это его такой раззвездатый план?

— Угу. Именно его, и ты знаешь за кого.

Она внимательно посмотрела на меня, прищурив глаза.

— Ну нееет... — Вы видели когда-нибудь ехидну в ярости? Я тоже нет, вот до этого самого момента... — Только не говори мне, что это тот самый больной ублюдок, который тебя лапал в сортире. Я думала, что ты пошутила.

— Именно. — Кивнула я. — И у меня нет выхода, мне нужно найти ответы на все свои вопросы. Так что, как ты понимаешь, какие уж тут шутки. Тем более, я ещё хочу выяснить... Тат, у моего отца новая любовница. — Выдохнула я. — И я должна узнать, кто она.

Я даже не обратила внимания на внезапную тишину, на то, что в воздухе появилось напряжение. Искрящееся, оставляющее после себя озон. Что Танька вдруг побелела, её губы затряслись, а дыхание рваными рывками с шумом вырывалось из лёгких. Я ничего этого не заметила, пока бегала по комнате, нарезая круги, как курица с отрубленной головой. А когда я всё-таки остановилась, чтобы отдышаться и смахнуть с лица прилипшие к щекам волосы, двери уже открылись, и в комнате начался ад, с примеркой, криками, моим воем и Таткиным чуть нервным смехом. Я бесилась, Татка злилась, стилист ругался, его взмыленные помощницы ныкались по углам.

И так теперь проходил каждый мой день. Изо дня в день, с утра и до вечера в чёртовом бесконечном беличьем колесе. Я утром уезжала в академию. Потом домой, где снова примерки, живот то начинал расти, что вызывало бурю негодования у супер-пуперного кутюрье, которому снова и снова приходилось подшивать, надстрачивать и менять свой шедевр.

А потом приезжала Татка, которая теперь торчала у нас безвылазно, и мы с ней до глубокой ночи продумывали варианты. Как мне вырваться из этого ада. А потом, когда её машина исчезала за воротами, я снова ползла в библиотеку, выискивая там ещё хоть что-то, с упорством ослицы перелистывая каждую книгу, копаясь в каждом ящике, выискивая второе дно. Потому что сейф отца оказался пуст. А я ведь в него залезла через два дня после нашего скандала и что? А ни хрена и вяленная вобла! Он оказался абсолютно пуст. В нём не было ровным счётом ничего.

Отец думал, что обыграл меня, оставляя мне только одно, выполнить все условия нашей с ним договорённости, а потом исчезнуть. Исчезнуть из его жизни навсегда. Со всеми ответами, чтобы не осталось ни одной тени ни в одном углу.

Снова и снова, до тошноты, до полного отупения, лишь бы не думать ни о чём. Лишь бы забыть. До самого дня свадьбы. Не сорваться в пропасть, удержаться на самом её краю, мне помогала только вера в то, что отец сдержит своё обещание, данное мне. Но до этого у меня был ещё один день. Двадцать пятое ноября.

Меня колотило от ужаса. Выворачивало от самой идеи того, что я должна была сделать. В моей голове это не укладывалось до сих пор: как я переживу всё это? Как я вообще смогу жить после этого? Смогу ли я сделать так, чтобы он даже не прикоснулся ко мне? Две пачки снотворного и ещё какая-то хрень, про которую Татка сказала: «Стоять не будет, как не шевели». Я знала, что куплены билеты на самолёт. Так что… Первую ночь мы точно будем в небе, а там… А там мне будет по хрен. По месту разберёмся.

Утро двадцать пятого ноября.

Ночью выпал снег. Я не спала, ходила из угла в угол. Уже вымотанная в ноль. У меня не осталось сил ни любить, ни ненавидеть. Как, оказывается, легко можно убить душу. Всего лишь холодом. Всего лишь молчанием. И окончательно добить безразличием.

Стоя у окна, я смотрела на то, как с неба, чёрного, как моя душа, сорвались первые снежинки. Как снегопад постепенно набирал силу, превращаясь в плотную снежную пелену. Он словно ставил окончательную точку после моего лета, полного счастья и горя, после моей осени, полной слёз и отчаяния. И вот сейчас всё это заметал, прятал плотный слой снега.

— Мама найдёт выход, маленький мой. — Шептала я сквозь слезы, касаясь живота дрожащими пальцами. — Мне нужно это сделать. Я хочу, чтобы у нас с тобой в будущем не было ни одной тени прошлого. Как только мама всё узнает, мы с тобой уйдём из этого мавзолея, в котором никогда не было счастья.

И до самого утра. Я боялась закрыть глаза, боялась, что мне не хватит этих минут. И всё ещё пыталась найти ему оправдания. Почему он это делает? Что же такого произошло тогда, что я вынуждена заплатить такую цену? Я встречала утро уже полностью одетая, готовая встретить этот день. Свадебное платье висело в углу белым саваном. Оставалось всего два дня. Два дня. И мне нужно, собрав последние силы, прожить их и не свихнуться окончательно.

Морозный туман за окном машины был густым и непроглядным, словно сама природа отказывалась видеть то, что должно было случиться. Я сидела на заднем сиденье рядом с отцом, и между нами пропастью зияла пустота, холодная и безмолвная, как могила. Мы не разговаривали. Не было нужды. Всё было решено.

Я смотрела на проплывающие мимо силуэты домов и голые ветки деревьев, но не видела их. Перед глазами стояло одно: безликий кабинет юриста и лист бумаги, который я должна подписать. Бумага, которая перережет последнюю нить. Не между мной и отцом — эту нить он разорвал давно. Между мной и тем, кто жил внутри.

«...об отказе от родительских прав... согласна передать ребёнка после родов... обязуется никогда не разыскивать... не устанавливать контакт...»

Каждое слово из проекта документа, который он показал мне накануне, прожигало мозг, как раскалённое железо. Это был не юридический термин. Это был смертный приговор, вынесенный моему собственному ребёнку. Его приговор. И я была палачом, который должен был поставить подпись.

Рука сама потянулась к животу, уже плотному, скрытому под толстым свитером. Там, под ладонью, тихо шевельнулось. Слабый, едва уловимый толчок. Первый. Не «бабочки», как пишут в дурацких книжках, а настоящий, уверенный удар. Жизнь. Он напоминал о себе. Просил защиты. А я везла его для того, чтобы разорвать самую главную связь, которая только может быть.

Горло сжал спазм. Я резко отвернулась к окну, стиснув зубы, чтобы не зарыдать. Слёзы были непозволительной роскошью. Они были бы признанием слабости, боли, любви. А у меня не было права ни на что, кроме холодной, безжизненной покорности.

Держать себя! Держать, несмотря ни на что!

Отец сидел неподвижно, глядя перед собой. Его профиль был высечен из гранита. Ни тени сомнения. Ни искры чего-то человеческого. Он заключал сделку. Ликвидировал актив. Избавлялся от проблемы.

Машина остановилась. Я вздрогнула, словно от толчка. Мы приехали.

— Выходи, — его голос прозвучал ровно, без интонации.

Я медленно открыла дверь. Ноги были ватными. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог рассеять тяжёлую, сладковатую тошноту, подступающую к горлу.

Кабинет юриста был таким, каким я его и представляла: дорогая мебель, глянцевый пол, портреты важных людей на стенах. И запах. Запах дорогой бумаги, кожи и страха.

Юрист — подтянутый мужчина в идеальном костюме — встретил нас почтительным кивком. Вежливая маска, дорогая улыбка, автоматически выверенные движения. Идеальный спектакль. Он разыгрывал его сотни раз, для него это рутина. Копаться в грязи человеческой души. «Мерзкое занятие, но кто-то же должен копать могилы», — так всегда говорила Татка, когда делала что-то, чего не хотела.