Чтение онлайн

— Там! — рявкнул кто-то. Шаги зашуршали, удаляясь.

Я не дышала, пока звуки не затихли вдали. Они ушли. По ложному следу. В другую сторону.

У меня не было времени на облегчение. У меня не было времени вообще. Я снова поползла, уже не разбирая направления, только прочь от света, прочь от голосов. В голове, сквозь боль и панику, пробивалась одна-единственная, ясная мысль: я не могу помнить, кто я. Но я помню, что боюсь. Что за мной охотятся. И что во мне есть кто-то ещё, кто зависит от каждого моего движения, от каждого моего вздоха.

И этого пока что было достаточно, чтобы ползти. Чтобы выжить. Чтобы бороться до конца.

А для этого нужно двигаться вперёд, не останавливаясь ни на секунду.

Сколько я ползла, даже не знаю. Но под конец я не чувствовала уже ничего… Вообще, было такое ощущение полного отупения. Когда ты даже уже не понимаешь: наяву всё это или нет. Двигаешься вперед или стоишь на месте. Реальность и нереальность переплетаются в такой плотный комок, что грань между ними стирается. Совсем.

Боли уже не было. Вернее, она была, но растворилась в густом тумане, затянувшем сознание. Каждая кость, каждый мускул кричали о своём, но эти крики доходили до меня как бы через толстое стекло. Главным стало одно: двигаться вперёд, пока хватит сил!

Я выползла на просеку, оставляя за собой тёмную борозду на инее. Руки, ободранные о корни и камни, больше не чувствовали холода. Они просто механически цеплялись за землю, подтягивая вперёд неподъёмное тело.

Три тёмных силуэта. Два — почти развалины, с провалившимися крышами, зияющими чёрными глазницами окон. Но третий… В нём горел свет. Тусклый, маслянистый, дрожащий — может, керосиновая лампа или слабая лампочка на дизель-генераторе. Неважно. Это был маяк. Признак того, что где-то рядом есть тепло.

Жёлтый квадрат в черноте. Окно. Жизнь.

И, возможно, люди.

«Возможно» — самое страшное слово в моей ситуации. Это могли быть они. Те, кто ищет. Это мог быть просто старик-отшельник, который не поймёт, что со мной, или испугается. Но выбора не было. Лес, холод и те, кто рыскал в темноте с фонарями, оставляли только один путь — к этому жёлтому квадрату.

Я подползла ближе, прячась в тени полуразрушенного сарая. Домик был маленьким, бревенчатым, с покосившейся трубой. Сквозь заиндевевшее стекло видно было движение. Чья-то тень мелькнула внутри. Не резко, не по-военному. Медленно, как бывает у уставших или пожилых людей.

Собрать последние силы. Подняться. Постучать. Или… Или просто рухнуть на порог, и пусть решают мою судьбу сами. Мой разум, лишённый памяти, работал на чистом инстинкте. Инстинкт говорил: иди к свету.

Я сделала последний рывок, подтянувшись за скользкое бревно стены. Ноги подкосились, и я грузно осела у самой двери, прислонившись спиной к холодным доскам. Из груди вырвался не то стон, не то вздох.

За дверью наступила тишина. Тень внутри замерла. Они услышали.

Потом — скрип половиц. Тяжёлые, шаркающие шаги. Щелчок засова.

Дверь открылась не сразу, а настороженно, на цепочку. В проёме приоткрытой створки показалось лицо — морщинистое, обветренное, с мутными, но внимательными глазами. Мужчина… Уже далеко за… Седые волосы, убранные назад, закрывающие серебристыми прядями проплешины, беззубый рот, ввалившиеся щёки, покрытые такой же серебристой щетиной. Он всматривался в темноту, потом наклонил голову и посмотрел на меня, сжатую в комок у его ног.

— Батюшки… — хрипло выдохнул он, и цепочка загремела. Дверь распахнулась шире, хлынувшая волна тепла и запаха печки, варёной картошки и теплого хлеба обожгла моё ледяное лицо. — Мать честная, и откуда же ты тут взялась, деточка? — он снова поднял голову, вглядываясь в ночь. — И ведь на столько верст рядом ни души! Как выжила-то в лесу?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вылетел лишь булькающий хрип, раздирающий грудь. Я подняла на него глаза, полные немой мольбы и животного страха. Положив грязную, всю израненную, покрытую кровавой коркой руку на свой живот, просто закрыла глаза и запрокинула голову, прислоняясь затылком к стене. Всё… Мне уже всё равно. Тело, достигнув финишной черты, просто отключалось, опуская тумблер за тумблером. С тихими щелчками: щёлк, щёлк, щёлк…

Я уже почти теряла сознание, когда почувствовала, как его совершенно не старческие руки подхватили меня подмышки, поднимая, затягивая внутрь дома.

— Давай, девонька, иди сюда, замерзаешь же совсем, — тихий, чуть дребезжащий голос у самого уха. Он не испугался грязи, крови, моего дикого вида. Он тянул меня в тепло, через порог, в крохотную, заставленную старой мебелью и завешанную старыми, побитыми молью красными коврами комнату. — Лидка! — крикнул он куда-то вглубь дома. — Горячей воды давай, и одеяло! И самовар! Ставь самовар! Ох… Беда-то какая…

Я оказалась на скрипящей кровати, застланной грубым, но чистым покрывалом. Тепло обволакивало, от него ломило замёрзшие кости. Старуха, такая же морщинистая и тихая, появилась с тазом и тряпкой. Их движения были неторопливыми, но уверенными. Они промывали ссадины, мазали пальцы, которые ломило так, что стало понятно, я всё-таки их отморозила, обтирали меня уксусом, разведённым со спиртом, даже влили в меня что-то такое, что мне показалось, что мои глаза сейчас не просто вылезут из орбит, они тупо лопнут. Изнутри так пахнуло жаром, что я в секунду вспотела, как мышь. Пот тёк с меня, тут же впитываясь в простыни, которые мгновенно меняли.

Кружка горячего чая с лимоном и имбирём и одуряюще пахнущее варенье. Малиновое!

И я уже уплываю, влитый в меня спирт и горячий чай сделали своё дело — отключили меня полностью.

Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на потолок, уже расплывающийся, теряющий чёткость, по которому ползали тени от керосинки. Безопасность. Временная, хрупкая, но — безопасность. И в этом тепле, под их заботливыми руками, пустота в голове начала заполняться не памятью, а чем-то другим. Чувством, что я не одна. Что где-то там, в том лесу, меня ищут не только враги. Что кто-то, чьё лицо я не могу вспомнить, но чьё имя отзывается глухой болью в груди, уже рвётся сюда, ломая все преграды.

И пока он идёт, мне нужно просто держаться. Для себя. Для того, кто толкается внутри, требуя жизни. Для того старика, что сейчас греет на печке молоко, глядя на меня с тихой, старческой грустью.

Я закрыла глаза. Впервые за много часов — не от боли, а от усталости. И впервые подумала не «кто я?», а «я есть». И этого, пожалуй, пока было достаточно.

Я уснула так быстро, что даже сама этого не поняла. Сон — сплошная череда незнакомых лиц, образов, названий, имён, которые я знала, но не понимала. Кто все эти люди? Безумный калейдоскоп. Без смысла. Я металась по кровати всю ночь, путаясь в простынях. Зарываясь в подушку, понимая только одно: мне нужно бежать. Бежать, пока хватит сил, пока меня не убили, или пока он не найдёт меня. Но кто такой этот он, я не знала. Уже ближе к утру я открыла глаза со стоном, понимая, что горю.

— Ох ты ж, деточка… — Прохладная мягкая ладонь легла на лоб. — Да у тебя лихорадка! Лииида!

Я оглядывала комнату плавающим взглядом, ничего не помня, но вспоминая, я сама пришла сюда, убегая от преследователей. И меня тут накормили, напоили и… спать уложили. Весь вечер и полночи в домике горела керосинка, а значит, электричесва нет… Нет электричесва, значит, и с сотовой связью швах, и никто сюда не придёт. Никто меня здесь искать не будет, потому что это самое «здесь» непонятно вообще где находится, хотелось бы верить, что я, пока ползала по лесу, хоть в пределах Российской Федерации осталась, а не добралась, к примеру, до Шпицбергена.