Чтение онлайн

— Пять минут. — послушно пропыхтела я, выгибаясь в пояснице, смахивая со лба прилипшие пряди.

— Минут сорок.

— Сейчас, Василий Кузьмич, я мигом, — улыбнулась ба. — У меня уж всё как неделю готово. Думала, не успеешь прийти, да самой придётся.

— И что? — Он хохотнул. — Ты у нас акушерка от бога.

— Ой, не мели дурного... Когда это было-то? Лет двадцать назад последнего приняла.

— Опыт да талант не пропьёшь., и за печкой не спрячешь. — Отрубил Кузьмич, кивая на кровать. — Давай, Мария Батьковна, в сорочку переодевайся и на кровать.

Боль.

Она была не просто ощущением. Она была всепоглощающей стихией, бескрайним океаном, в котором я тонула. Каждая схватка накатывала, как чудовищная, раскалённая волна, выламывая меня, выворачивая внутренности наизнанку. Я впивалась пальцами в грубый холст простыни, и ткань рвалась с тихим, жалким треском. Зубы сжимались так, что на губах выступила медь крови — моей собственной, терпкой и тёплой.

— Дыши, девочка, дыши, не зажимайся! — голос Кузьмича доносился, перекрывая гул в ушах, как сквозь толщу воды. Его руки, огромные и твёрдые, лежали на моём напряжённом, ходящем ходуном животе, направляя, поддерживая. — Вижу головку! Сейчас начнётся схватка — тужься изо всех сил! Осталось совсем немного. Ты молодец, девочка! Давай... Ещё...

Но сил не было. Была только белая, ослепляющая, разрывающая на куски тело агония. И в её вспышках, как молнии в грозовой туче, проносились видения. Ломаными файлами, кусками дикой мозаики.

Тёмный подъезд. Его глаза — холодные, оценивающие. Первая искра того безумия, что позже станет моим воздухом.

— Тужься! — рёв Кузьмича врезался в кошмар. Я вскрикнула, и крик слился с ослепляющей болью, выгибая спину дугой. Простыня окончательно поддалась, разорвавшись лентами, оставив в ладонях куски ткани.

Тихий, раскатистый смех. Его смех. Низкий, надтреснутый, когда он нёсся на байке, а я, обняв его, уткнувшись носом в широкую мужскую спину, вдыхая его запах, такой... невероятный, мужской и сводящий меня с ума... Я тогда не боялась ничего. Потому что рядом был он. Его губы на моей шее. Его рука, держащая мою ладошку. Его горячий, лишающий меня сил шёпот: «Детка...»

— Сильнее! Вот так! Молодец!

Новая волна, ещё более чудовищная. Казалось, тело разорвётся пополам, не выдержав этого чудовищного давления. Я закусила уже прокушенную губу, и новая струйка крови потекла по подбородку. В глазах потемнело. В ушах зазвенело.

Взрыв. Огненный шар, поглощающий машину. Чёрный дым, застилающий небо. Снег летящий в меня, осколки, пронзающие спину, глухой удар и темнота.

— Нет! — вырвалось у меня, но это был уже не крик, а хриплое, отчаянное отрицание. Не этому. Я не для этого выжила. Не для этого терпела удары, ползла по лесу, боролась за каждый вздох.

— Для ребёнка, Маша! — крикнула бабка Лида, и её голос, обычно тихий, прозвучал резко и властно. Она прижала прохладную, мокрую тряпку ко лбу. — Тужься для дитятки! Выталкивай!

Дитятко. Это слово пронзило мрак боли, как луч. Не «оно». Не «плод». Дитятко. Наше. Моё и... его. Того, чьё имя всё ещё пряталось в самой глубине, заваленное обломками памяти, но чья суть — сила, ярость, любовь — была со мной здесь и сейчас.

Я собрала в кулак всё, что осталось. Каждый обрывок воли, каждую крупицу отчаяния, всю ту дикую, материнскую ярость, что поднималась из самых глубин. И с рыком, в котором смешались боль, страх и безумная надежда, вытолкнула.

Мир перевернулся, сжался в точку невыносимого, разрывающего давления — и лопнул.

Тишина. Настоящая, глубокая, оглушающая. Боль отступила, оставив после себя лёгкость, странную и пугающую. Я лежала, не дыша, уставясь в потрескавшиеся балки потолка, ожидая... чего?

И тогда он раздался. Не крик. Плач. Тонкий, чистый, невероятно громкий в этой тишине. Звук новой жизни, ворвавшейся в мир с протестом и требованием.

— Девочка, — устало улыбнулся Кузьмич, передавая её ба. — Красавица. Голосистая. Вся в мать.

Бабка Лида уже возилась вокруг неё, обтирала, пеленала. Потом положила на мою грудь этот маленький, тёплый, дышащий, деловито копошащийся в пелёнке комочек.

— Титьку дай ей. — улыбнулась она, отворачивая кончик пелёнки.

Я посмотрела на неё. На сморщенное, недовольное личико. На тёмный, ещё влажный пушок на голове. На крошечные, сжатые кулачки. И всё внутри перевернулось.

Она тихонько захныкала, и я тут же приложила её к груди, с невероятным трепетом глядя на то, как она обхватила своими губками мой сосок, с таким важным видом, что я тихонько засмеялась, тут же закусывая губы, боясь спугнуть это волшебное мгновенье.

Боль, страх, потерянная память, враги, погоня — всё это разом отступило на второй план, стало далёким и неважным. Потому что здесь, на моей груди, лежало самое настоящее чудо. Живое, хрупкое, беззащитное и невероятно сильное. Моя дочь.

Слёзы хлынули ручьём, тихие, очищающие. Они смешивались с потом, катились по моим щекам, но это... Это было неважно. Я прижалась губами к её макушке, вдыхая этот божественный, ни на что не похожий запах — молока, чистоты и новой жизни.

Кузьмич, вытирая руки, смотрел на нас. В его глазах, уставших и мудрых, светилось глубокое, спокойное удовлетворение.

— Вот и нашла, — сказал он тихо, больше сам себе. — Самую главную дорогу.

За окном выла метель, запирая нас в этом коконе тепла, умиротворения и...любви. Здесь, в глухой, заброшенной деревне, в этом старом, затерянном в дремучем лесу домике, на скрипучей кровати, бушевала другая буря. Буря тихого, всепоглощающего, абсолютного счастья. Оно было куплено дорогой ценой. Но оно того стоило. Каждой капли крови. Каждой слезы. Каждого вспыхнувшего в агонии обрывка памяти. Потому что теперь у этой памяти, у этой боли, у этой жизни — было лицо. Маленькое, красное, недовольное и самое прекрасное на свете. Личико моей дочери.

Как жизнь так может измениться? Сразу? Бесповоротно? Раз и навсегда? Я даже не знала об этом. Память возвращалась, заполняла белые пятна постепенно, выстраивая всё в логическую цепочку. Господи, какой я была дурой? Всё что-то трепыхалась, и к чему всё это привело? Хотя...

Улыбнулась. Если бы я была другой, разве у меня появилось бы это чудо, которое сейчас плавающими глазками следило за моими руками, укачивающими колыбель, привязанную к потолку за длинное полотенце.

Дед притащил её с чердака ещё неделю назад, намыл и высушил на печке. Бабка Лида достала из огромного сундука комплект детского постельного белья ещё её сына, и сейчас Маруська сонно щурилась, хватая в кулачки пододеяльник, натягивая его на личико и тут же вереща.

Неделя...

Я мама уже неделю. Кузьмич выписал медицинское свидетельство о рождении, и мне, по большому счёту, было бы не плохо выбраться до администрации, но...

Я вздохнула. Во-первых, куда я пойду без паспорта, а во-вторых, я никуда не хотела идти вообще. Я боялась разрушить свой маленький хрупкий мир, может, поэтому и не брала телефон, хотя... Я вспомнила все номера. Даже позвонила по одному. Уже ночью, замотавшись в дедкин тулуп и натянув огромные валенки, вышла в промёрзшие сени.