Чтение онлайн

Он собрал всё. Всё, что могло напоминать о нём самом. Или обо мне.

Машка во сне всхлипнула. Я вздрогнула, очнувшись от столбняка. Вернувшись в прихожую, поставила переноску на пол, сама опустилась рядом на корточки, обхватив голову руками.

«Что ты делаешь, дура? — шептал внутренний голос. — Он в Сирии. Он думает, что ты мертва. Он стёр тебя из своей жизни, потому что иначе сойдёт с ума. А ты приползла сюда, как призрак, и ждёшь, что он выскочит из-за угла с криком «Сюрприз!»?

Но другой голос, тихий и упрямый, настаивал: «Это его крепость. Последнее место, где он был собой. Ты должна быть здесь. Когда он вернётся. Чтобы он увидел тебя. Живую. Чтобы у него не было ни секунды на сомнения».

Нет, нет, нет… Хоть что-то!

Я поднялась. Ноги были ватными. Медленно прошла по коридору в гостиную, к панорамному окну, дёрнула шнур. Шторы разъехались с лёгким шелестом, открывая вид на серую апрельскую Москву, только-только просыпающуюся от зимней спячки. Этот вид, который я так обожала, наслаждалась им, сидя у него на коленях.

— Я всё равно никуда отсюда не уйду! — прошептала я, выдыхая горячий воздух на холодное стекло, выписывая тонким пальцем слова: «Я вернулась», глядя в зыбкую морось, за которой клубились вечерние тучи. — Я здесь. Я буду ждать. Сколько потребуется. Но только до лета, договорились? Потом… потом я… Я найду тебя сама.

Я обернулась, окинув взглядом пустую, чистую, холодную квартиру.

— Первым делом — еда, — сказала я вслух, чтобы разогнать тишину. — Потом — раскладываем вещи. Потом — живее-живёхонько налаживаем быт. Ничего солнышко, — я бросила взгляд на мирно сопевшую Машку и улыбнулась, — мама превратит этот мавзолей в уютное гнёздышко. Я тебе обещаю: день-два, и оно смнова станет нашим домом.

Подхватив переноску, переноску протопала на кухню, стряхивая с себя эту паутину безнадёги. Надо вскипятить чайник и заказать доставку. Первое движение. Первый шаг к тому, чтобы снова наполнить эти стены жизнью. Его и своей. Нашей жизнью.

Пальцы бегали по телефону, вбивая список самого необходимого, начиная от банки его любимого кофе и заканчивая набором в ванную. А ещё тапочки… тридцать пятый и сорок пятый.

За окном Москва зажигала огни, не подозревая, что в одной из высоток, в квартире с видом на весь город, только что воскресла мёртвая. И теперь ей предстояло самое трудное — вернуть к жизни того, кто оплакал её и ушёл в небытие.

— Ну как вы тут? — Танька скинула туфли и, подхватив сына, вплыла в квартиру. — Обживаетесь?

— Тань! — Шмыгнув в бойлерную, засыпала в машинку стиральный порошок и, выставив режим «детское», щелкнула кнопкой. — Проходите в столовую, там Машка в манеже, кидай Жорку к ней и ставь кофе.

За окном уже конец мая. Машка уже во всю садилась. Сидела она, конечно, ещё так себе, больше напоминая валяшку. Н-да, именно валяшку, потому что сразу заваливалась набок, но... Тут же бухтя, как старый самовар, она пыталась сесть, хватаясь за всё подряд. Педиатор чуть не волосы на себе рвала, вереща, что для девочки это рано. Мы родились раньше срока, да ещё я, мамаша без мозгов, родила ребёнка непонятно где, и вообще... Её наблюдать и наблюдать, потому что ну не может быть она вся такой здоровой. Ибо здоровых детей не бывает по определению. Но... Я всего лишь пожимала плечами. Что ж мне её связывать, что ли?

Танька как раз включила кофемашину, когда я ввалилась на кухню, смахивая запястьем с лица пот.

— Слушай, а ты какого сама-то корячишься? Где нянька, которую я к тебе прислала? — Она оглядела меня с ног до головы.

— Тат... Ну на кой мне нянька? — Усмехнувшись, плюхнулась на стол, подставив её для поцелуя щеку. Я весь день одна с мелкой. Если ещё и ею будут заниматься, да я повешусь с тоски. А так... — Бросив на Машку, которая выколупывала тонкими пальчиками что-то из носа Жорика, улыбнулась. — Мы поиграем, почитаем, попоём и так на диване поваляемся. Вот и день пройдёт. Скоро июль.

Голос предательски дрогнул. Как всегда. Стоило мне только вспомнить о нём. Я вчера набралась сил и, подхватив Машку, даже в «95» мотыльнулась, сыграв роль Кентервильского приведения. Рокс чуть не родила. Причём это даже не в переносном смысле. Я чуть заикаться не начала, когда она повернулась ко мне, побелев как полотно, а я уставилась на её огромный живот. Ох ты ж...

Это потом мы. Как две дуры сидели и давились слезами, костерив своих парнокопытных, а сначала... Сначала мне заложило руки от визга и её забористого:

— Да чтоб я, сука, сдохла!

Я просидела у неё почти до вечера, пока уже не стали подходить девчонки. Попрощавшись, пообещала заходить по чаще, а она мне вслед бросила, что попробует связаться с Факиром, хотя это тухлое дело, тем более, что он скоро уже и вернуться должен.

Мне стало легче. Реально легче. И эту ночь я впервые спала, не вскакивая в холодном поту.

День за днём всё ближе, всё дёрганее. Отец тут же заблочил продажу квартиры, как только агенство выставило её на продажу. Заплатив агенту немаленькую сумму и пообещав заплатить столько же, как только хозяин вернётся.

Я была права. Дан подготил её на продажу с одним условием, по прежде заберёт свои вещи из кладовки, как мне сказал агент. Уже через пять минут я вскрыла замок. Господи, как я плакала, зарываясь лицом в его футболки, вдыхая его запах, дурея от счастья, с какой любовью раскладывала их аккуратными стопочками в шкафу, развешивала его куртки по плечикам. Он, как мне казалось, вернулся снова. Пусть хотя бы призрачной тенью, но вернулся.

Но теперь он был со мной. И я всё чаще говорила Машке про папу, а она радостно гулила: «Па-па-па-па... Ма-ма-ма...» А потом на город обрушилось лето. Именно обрушилось. Оно накрыло Москву такой духотой, что кондеи пахали и днём и ночью. Мы с Машкой выползали на улицу только утром и вечером. Потому что в обед жара стояла такая, что плавился асфальт. Но вместе с летом я стала такой дёрганой, что казалось, поднеси спичку и рванёт. На каждый скрип двери, окрик, на каждый шаг в подъезде и движение лифта я чуть не подпрыгивала.

Пока уже к концу июня не превратилась в невростеничку, решив, что ну его... Не могу. Ещё неделя, и я тупо двинусь по всем фазам. Позвонив отцу, попросила его подготовить вертолёт, сообщив, что хочу в Урочище, где уже ждали Архипенко. Я только недавно узнала фамилию бабы Лиды и Митрича. Отец развернул там нешуточное строительство, и что удивительно. Оба инженера, которые приехали туда для начала работ, уже прикупили там землю под дома. Отец выкупил всю старую деревню за копейки, и сейчас... Она превращалась в оазис, где не будет ничего фешенебельного, где все дома будут построены из настоящего бруса, без всяких пафосных балконов и башен. Где будешь только ты и природа. Дорога, ведущая к деревне, будет частная, и проехать сюда будет проблематично, чтобы сохранить то, ради чего всё это затевалось. Покой!

Как сказал мой отец, не больше двадцати хат. Но мне последнее время стало сдаваться, что этих самых хат будет больше, потому что, вооот. Совсем недавно Таткин отец, который наконец помирился с моим, тоже высказал желание свалить с этой долбаной Рублёвки в лес к партизанам. Так что...

Свежо предание, да верится с трудом.

Я собирала Машкины вещи в сумку, когда она захныкала, проснувшись и усевшись на попку, щуря сонные глазки.

— Бууу... — Так, а вот и позывные...

Сейчас, если сверяться с нашим оперным либретто, должна последовать ария: «Ууу...», потом «Ам-ам-ам...» и под конец, если после «Ам-ам-ам...» мы ничего не получим от благодарной публики, на бис начнётся ария: «Ааааа...» сначала альт, переходящий в меццо-сопрано, сопрано и... закладывающий уши фальцет.