Чтение онлайн

— Мы нарушили контракт, — прошептала я в тишину, улыбаясь.

Максим поцеловал меня в макушку. Его рука лениво поглаживала мою спину.

— Мы переписали контракт, Анна. Теперь условия другие.

— Какие?

— Эксклюзивные права на владение. Пожизненная гарантия. И никаких штрафных санкций за поцелуи.

Я рассмеялась тихо и счастливо.

— Мне нравятся новые условия.

— Мне тоже.

Он притянул меня ближе, укрывая одеялом.

— Спи. Завтра будет новый день. И нам придется решать, что с этим делать.

— Завтра, — согласилась я, закрывая глаза. — А сейчас просто держи меня.

И он держал. Крепко, надежно. Как самая прочная несущая конструкция в мире.

Глава 10

Максим

Утро после грозы началось не с будильника и не с привычного списка задач. Оно началось с её дыхания у меня на груди.

Анна спала, поджав колени, как ребёнок, который наконец-то перестал бояться темноты. Волосы рассыпались по моей руке, щекотали кожу, и каждый вдох отдавался во мне нелепым, почти подростковым счастьем.

Я не двигался. Архитектор во мне привык начинать день с плана: проверить почту, кофе, чертежи, звонки подрядчикам. Сегодня план был разрушен полностью. Вместо таблиц и сроков у меня на плече лежала женщина, ради которой вчера ночью я собственноручно перечеркнул главный пункт контракта.

И не жалел.

Это пугало сильнее, чем сама близость. Не то, что мы сорвались. Не то, что забыли про правила, камеры и пятьсот тысяч штрафных санкций. А то, что внутри не было паники. Было чувство правильности, будто я наконец поставил недостающую несущую балку туда, где она должна была быть с самого начала.

Анна шевельнулась, сонно нахмурилась и уткнулась носом мне в ключицу.

— Ты думаешь слишком громко, — пробормотала она.

— Профессиональная деформация.

— О чём думаешь?

Я посмотрел на потолок. Там не было трещин, но впервые за долгое время мне не хотелось искать дефекты.

— О том, что нам придётся решать, что делать дальше.

Она открыла глаза. Сонная, без макияжа, с распухшими от поцелуев губами и следом от подушки на щеке. Никакой картинки для подписчиков. Никакого фильтра. Просто Анна.

— Дальше? — переспросила она тихо.

Я провёл пальцами по её волосам, осторожно распутывая прядь.

— Мы не можем сегодня выйти к камерам и сделать вид, что вчера ничего не было.

Она отвела взгляд. На секунду я увидел, как привычная броня блогера пытается встать на место: улыбка, шутка, контент-план, спасительная суета.

— А если попробуем? — спросила она. — Просто... пока не говорить. Не им. Не маме. Не Софии. Никому.

Я сел, увлекая её за собой. Простыня соскользнула с плеч, и Анна поспешно натянула её выше, хотя в этой комнате не было ни одной камеры. Этот жест был почти трогательным: женщина, которая привыкла жить под объективами, вдруг стеснялась только меня.

— Скрывать — не то же самое, что защищать, — сказал я.

— Я знаю. Но если мы объявим сейчас, это станет не нами. Это станет голосованием, реакциями, заголовками. Они разберут нас на цитаты раньше, чем мы сами поймём, что у нас происходит.

В этом была логика. Неприятная, но точная. Публичность была её стихией, но она же могла размолоть любое чувство в порошок.

— Тогда правило, — сказал я.

Она прищурилась.

— Только одно? Максим Андреевич, вы теряете форму.

— Одно, но фундаментальное. Всё, что между нами, не снимается. Спальня, прикосновения, разговоры без камер — неприкосновенная зона. Не материал для сторис, не тизер, не «случайный кадр». Наше.

Анна смотрела на меня серьёзно. Без привычной иронии.

— Согласна.

— И второе.

— Ага, началось.

— Если кто-то из нас испугается, он говорит об этом словами. Не сбегает в работу, не прячется за телефоном, не устраивает «откат к заводским настройкам».

Она поморщилась.

— Это было заметно?

— Анна, ты назвала меня Максимом Андреевичем три раза за десять минут и пила кофе так, будто чашка виновата в развале цивилизации.

Она тихо засмеялась и закрыла лицо ладонями.

— Я идиотка.

— Ты испугалась. Это другое.

Я убрал её руки от лица. Она позволила. Слишком доверчиво для женщины, которая ещё месяц назад держала весь мир на расстоянии вытянутой руки с телефоном.

— Я тоже испугался, — признал я.

— Ты? — она подняла брови. — Человек с планом эвакуации из любой эмоциональной катастрофы?

— Особенно я. Я умею строить стены. А вчера понял, что сам же их и снес.

Анна коснулась пальцами моей груди, там, где под кожей билось сердце.

— И что теперь?

— Теперь не притворяться друг перед другом.

Она кивнула. Медленно, будто это решение стоило ей больше, чем любой публичный эфир.

Мы выбрались из спальни ближе к полудню. Лофт встретил нас последствиями вчерашнего урагана: бумажные пакеты в прихожей, расплывшаяся лужица под ведёрком мороженого, моя мокрая футболка у стены, одна пуговица от её рубашки под кухонным островом.

Анна посмотрела на этот хаос и покраснела так, что веснушки стали ярче.

— Это выглядит как место преступления.

— Технически преступление против контракта уже совершено.

— И что скажет следствие?

Я поднял с пола растаявшее мороженое и отправил его в мусор.

— Что подозреваемые действовали по взаимному согласию и в состоянии грозового форс-мажора.

Она рассмеялась. Этот смех снял последнее напряжение с утра.

Мы убирали кухню молча, но это молчание было другим. Не неловким и не защитным. Оно было наполнено новой реальностью: я знал, как она пахнет после сна; она знала, что я могу потерять контроль; и оба мы знали, что назад к формуле «временные соседи» уже не вернёмся.

Телефоны так и лежали на шкафу. Мы не включали их до вечера. Это было почти безответственно — у неё блог, у меня проект, у обоих внешний мир, который не умеет ждать. Но впервые за долгое время я выбрал не срочное, а важное.

Вечером, когда камеры снова загорелись красными точками, мы сидели на диване на приличном расстоянии друг от друга и отвечали на комментарии так, будто между нами всё ещё только эксперимент.

Анна улыбалась в объектив. Я говорил про границы, быт и уважение к личному пространству. Подписчики писали, что мы странно светимся.