Чтение онлайн

Не промотай отец состояние, какой-нибудь не слишком разборчивый молодой человек или вдовец в конце-концов сделал бы ей предложение. Это среди столичной аристократии у нее не было шансов, а в деревне да с хорошим приданным шанс, хоть и небольшой, все же был. Выйдя замуж, она продолжила бы вести жизнь благовоспитанной, приличной леди. А может, в самом деле осталась бы старой девой, а те, как всем известно, особенно строги в вопросах морали.

С детства ее убеждали, что бедняки сами виноваты в своих бедах, и единственно лень и глупость мешают им разбогатеть. Что Ее Величеством даже для самых недостойных подданных организованы работные дома, где те могут работать на благо общества, искореняя свои пороки, а взамен получить крышу над головой да миску похлебки. Но эти бедняки слишком ленивы и глупы, чтобы оценить ее милосердие.

Они просто не умеют быть благодарными! – говорили ей леди, собирая пожертвования.

Но хуже всех женщины, родившие дитя вне брака. От них вовсе надлежало держаться подальше, дабы не уподобиться одному из этих лживых и порочных созданий. Они не достойны ни помощи, ни сострадания. Настоящие суккубы в человечьем обличии.

До недавнего времени Эмили свято верила в эти глупости и, не задумываясь, подвергла бы остракизму любого, совершившего подобный грех. Даже собственное незавидное положение не смогло пошатать ее уверенность в этих постулатах, служивших самой основой отношений в обществе, к которому она принадлежала с рождения.

Но, видимо, Джозефу удалось в ней что-то поменять. Хоть и не до конца, поскольку, едва услышав постыдный рассказ конюха, Эмили хотела было броситься к мистеру Эттвуду и потребовать увольнения старого слуги. Благовоспитанной, приличной леди ничего делать в обществе развратной женщины и ее родителя, не сумевшего научить дочь целомудрию и скромности.

Она поджала губы, совсем как делала это служившая у них одно время гувернанткой мисс Пруденс, на редкость унылая старая дева, и уже готовилась было отчитать старика, но вовремя умолкла. Тот теребил в руках и без того мятую шляпу, кутался в шарф, молча ожидая ее приговора и уж совсем не походил на глупого лентяя, по скудоумию своему запустившего дочь.

Стыдясь первого порыва и стараясь загладить вину, она попросила Чака отвезти ее к дочери. Тут же пожалела об этом, но робкая надежда, промелькнувшая на старом морщинистом лице слуги, не позволила пойти на попятный.

Всю дорогу она ругала себя за несвойственную горячность, ожидая увидеть грязное, покосившееся жилище и оборванную женщину, вроде тех, что иногда посещали их дом. Тяжело было прощаться с привычками, внушенными с детства, и потому в глубине души она даже надеялась, что все окажется именно так. Тогда можно будет выбросить из головы этот эпизод и больше не думать о нем.

Район, куда они приехали, был даже хуже, чем тот, в котором теперь жила она. Рабочие, оборванцы, уличные торговки, грязные дети смешались в один пестрый, шумный, полноводный поток, растекаясь по улице. Шум доносился с мануфактуры. В воздухе отчетливо чувствовался запах чего-то тухлого и помоев. Прошедший недавно дождь переполнил выгребные ямы и под ногами теперь противно чавкало.

Выходя из экипажа и бросая несколько монет своре знакомых мальчишек, чтоб приглядели за лошадью, Чак посетовал, что Мэлли придется искать другое место, ближе к порту, где, как не сложно догадаться, будет еще хуже. Зато аренда там дешевле да и мальчишкам будет проще найти работу, чтоб помогать матери. С изумлением воззрившись на мужчину, думая, что ослышалась, Эмили впервые осознала, как тяжела жизнь иных обитателей Лондона. Именно об этом говорил ей раньше Джозеф, да только она не верила ему.

По крошечной закопченной лестнице они поднялись наверх. Маленькая комнатенка под самой крышей, в которой ютилась женщина с детьми, в сравнении с грязной обстановкой на улице и в доме, была хоть и бедна, но опрятна. Их встретили двое чистеньких мальчишек, выглядящих здесь настолько чужеродно, насколько это вообще было возможно. Увидев их голодный взгляд, обращенный на деда, Эмили пожалела, что явилась так внезапно и с пустыми руками.

Даже чопорные дамы из благотворительного общества навещали бедняков, принося что-то с собой. Обычно, правда, это были небольшие духовные брошюры, призванные наставить их на путь истинный. Как же глупа она была раньше, соглашаясь, что голодающим беднякам духовная пища нужнее физической.

Мэлли была измождена до крайности. Щеки ввалились, тени залегли под глазами, черты лица заострились. Она шила до их прихода, хотя света из единственного крошечного оконца было явно недостаточно.

Украдкой девушка разглядывала дочку конюха, невольно сравнивая с теми ужасными женщинами, с которыми теперь водил дружбу ее отец, но та разительно отличалась от них. Вместо размалеванной, вульгарно разодетой девицы ее встретила скромно, даже аскетично одета молодая женщина, обвинить которую в распутстве мог бы лишь отъявленный ханжа. Сдержанные манеры добавляли облику серьезности.

В изумлении она бросила быстрый взгляд на круглый живот, скрытый свободным платьем. Никогда раньше ей не приходилось видеть женщин, явно ожидавших дитя. Беременность считалась неприличной, поскольку наглядно демонстрировала греховность супругов, посмевших вступить в физическую связь. А потому, едва женщина понимала, что находится в деликатном положении, она почти не покидала пределов собственного дома, заточенная там, словно совершила что-то постыдное.

Единственной легкомысленной деталью в облике женщины были вьющиеся, сверкающие медью волосы, нет-нет, да выбивающиеся из строго пучка. Но так разве есть ее вина в том, что Господь наградил ее такими волосами? И если она виновата в своем положении, то какое же тогда наказание понесет мистер Кру, виновный не меньше ее? А что ожидает малыша, который еще не родился? Или вот этих вот двух мальчишек?

От столь крамольных мыслей на мгновение стало дурно. Уж не заразилась ли она греховностью, как предупреждали ее дамы из благотворительного общества?

«Вроде, нет», - была вынуждена признать она.

Даже при всем ханжеском воспитании девушке были не чужды сострадание, кроме того собственное незавидное положение и влияние Джозефа позволили ей иначе смотреть на этот мир, медленно избавляясь от прежних предрассудков.

Они пробыли совсем недолго. Эмили видела, что Мэлли бросает нетерпеливые взгляды на гостей и взволнованные – на куски ткани, разложенные на сундуке. Хорошее воспитание не позволило выставить не званных гостей прочь, хотя по всему выходило, что они ей помешали. Прекратив эту глупую проверку и злясь на себя, Эмили заторопилась уехать. Уже позже выяснилось, что Мэлли не успевала дошить последнюю сорочку в срок, а это сулило очередной штраф.

Визит оставил тягостное впечатление. Сидя в экипаже, девушка никак не могла выкинуть из головы эту историю, но и не представляла, что же делать. Воспитание и привычки все еще твердили о том, что нужно забыть про Мэлли, предоставив ей самой разбираться с трудностями, но все ее существо и опыт последних недель противились этому. Решение не пришло и тогда, когда, сидя в кабинете, она наблюдала за танцующими языками пламени в камине, а до прихода Джозефа оставались считанные минуты. Наконец, когда на подъездной дорожке раздался шум прибывающего экипажа, она тяжело вздохнула, приняв наконец решение, и поспешила вниз.

Она все расскажет мистеру Эттвуду, а, если тот решит, что она слишком испорчена и более недостойна его общества, так тому и быть. По крайней мере она не сможет в будущем упрекнуть себя в том, что могла помочь несчастной опозоренной вдове и двум ребятишкам, и равнодушно прошла мимо.

Она завела об этом речь уже после ужина, когда они перебрались в малую гостиную, сели напротив друг друга за маленький столик, а слуги принесли чай для нее и неизменный кофе для Джозефа. Из раза в раз Эмили ломала голову, пытаясь понять, зачем он себя так мучает. Ведь было явно видно, что этот напиток не нравится ему, как и ей самой, и вызывает стойкое отвращение, но он с неимоверным упорством, в иной ситуации достойным восхищения, просил принести именно его, пил, морщился, но продолжал пить дальше.