Чтение онлайн

(((У нас дома, как и во всей стране, диалогов не вели; на встречах звучала серия одновременных монологов, причём никто никого не слушал, сплошная неразбериха и всплески, напоминающие радиопередачу на коротких волнах. Не было ничего важного, как и отсутствовал интерес узнавать о том, что думают другие, вместо чего каждый повторял собственную историю. В старости мой дед отказывался от слухового аппарата, поскольку, по его мнению, единственный плюс старости — не слушать чепуху, которую говорят люди. Как в 1983 году однажды красноречиво выразился генерал Сезар Мендоса: «Мы злоупотребляем диалогом. Полно случаев, когда в нём нет необходимости. Монолог куда важнее, поскольку диалог — всего лишь разговор двоих». Моя семья была совершенно с ним согласна.

Мы, чилийцы, склонны говорить фальцетом. Англичанка Мэри Грэм, посетившая нашу страну в 1822 году, в своей книге «Дневник моей жизни в Чили» отметила, что люди здесь очаровательные, а вот тон их голоса — неприятный, особенно у женщин. Мы проглатываем половину слов, произносим «s» на вдохе и меняем гласные так, что «как дела?» выходит вроде «кок ила?», а слово «сеньор» слышится как «ньёл». У нас существует как минимум три официальных языка: вежливый, он используется в средствах массовой информации, а также при обсуждении важных дел и среди некоторых представителей высшего класса до стадии доверия в общении; разговорный, на нём общается народ между собой, и диалект молодёжи — неразборчивый для остальных и постоянно меняющийся.))) Приезжему иностранцу лучше не расстраиваться, потому что не понимая ни слова, он увидит людей, воодушевлённых и заинтересованных ему помочь. Вдобавок мы говорим шёпотом и много вздыхаем. Когда я жила в Венесуэле, где мужчины и женщины крайне уверены в себе самих и в земле, которую топчут, было легко выделить моих соотечественников по их походке неузнанных шпионов и изменчивому тону просить прощения. Я ежедневно ходила в кондитерскую каких-то португальцев пить свой первый утренний кофе, где вечно скапливалась спешащая толпа клиентов, борющихся за то, чтобы подойти к стойке. Венесуэльцы кричали прямо от самой двери: «Давай кофеёк!» и рано или поздно бумажный стаканчик кофе с молоком был у них, пропутешествовав из рук в руки. Мы, чилийцы, которых в то время было много, поскольку Венесуэла — чуть ли не единственная латиноамериканская страна, принявшая беженцев и иммигрантов, угрожающе поднимали указательный палец и молили дрожащим голосом: «Будьте так любезны, не дадите ли мне кофейку, сеньор?» Нам ничего не стоило прождать впустую всё утро. Венесуэльцы подтрунивали над нашей манерой поведения сопляков, а мы, чилийцы, в свою очередь ужасались их хамству. У нас, кто прожил в стране несколько лет, изменился характер и, среди прочего, мы научились просить кофе криком.

Прояснив некоторые моменты о характере и обычаях чилийцев, становятся понятны сомнения моей мамы: такой, какая я есть, мне лучше никуда не ходить. Я не унаследовала от родственников никаких украшений, скромности или пессимизма; никакого их страха за то, что скажут, нет опасений за расточительство и перед Богом. Я не говорю и не пишу в уменьшительной манере, я куда более насыщенная, и мне нравится привлекать к себе внимание. (((То есть, прожив немало лет, сейчас я именно такая. В детстве я была таракашкой, в подростковом возрасте — пугливым грызуном (долгие годы у меня было прозвище «рахитик», так мы называем мелких домашних мышей), — а в юности кем я только ни была, от гневной феминистки до хиппи с цветочным венком. Главный мой недостаток в том, что я рассказываю свои и чужие тайны. Выбалтываю всё — просто катастрофа. Живи я в Чили, со мной бы никто не общался. Даже при том, что я гостеприимная. Лишь в детстве мне удалось воспитать в себе эту добродетель. Постучитесь в мою дверь в любое время суток, и я даже со сломанной бедренной костью пущусь бегом открывать и первой предложу вам «чаёк». Во всём остальном я совсем не похожа на ту даму, которую ценой больших жертв мои родители пытались из меня сделать. Это не их вина, на меня просто не хватило сырья, и моя судьба пошла кувырком.

Останься я на родине, чего я всегда хотела, и, выйдя замуж за какого-нибудь своего троюродного брата при той малой вероятности, что он бы сделал мне предложение, возможно, на сегодняшний день я бы гордилась текущей во мне кровью предков, и купленный папой герб с блохастыми собаками занимал бы в доме почётное место. Стоит добавить, что, как бы я ни возмущалась жизнью, я придерживаюсь строгих манер вежливости, впитанных мною с кровью и огнём, как подобает любому «порядочному» человеку. Быть порядочным — основа моей семьи. Это понятие включало в себя гораздо больше, чем допустимо объяснять в этой книге, но скажу, ничуть не сомневаясь, что хорошие манеры, безусловно, корень так называемой порядочности.

Я вышла за границы повествования и лучше мне вновь подхватить нить, если таковая вообще есть в пустословии настоящей книги. В этом и есть ностальгия: медленный танец по кругу. Воспоминания, хронологически не упорядоченные, подобны дыму: столь же изменчивые и эфемерные, что, будучи незаписанными, теряются в небытии. Так или иначе, я систематизирую страницы этой книги по темам или периодам, но больше поддаюсь какой-то уловке, поскольку память то приходит, то исчезает, словно бесконечная лента Мёбиуса.

Дыхание истории

И поскольку мы говорим о ностальгии, я молю вас о терпении, ведь тема Чили неотделима от моей собственной жизни. В моей судьбе переплетаются страсти, неожиданности, успехи и потери; рассказать обо всём в двух-трёх предложениях — нелегко. Полагаю, что в человеческой жизни вообще есть моменты, когда подводит удача или дела идут не по плану, и люди вынуждены поступать иначе. В моей жизни такое бывало не раз, но определяющим событием, как ни крути, стал военный переворот 1973 года. Если бы не он, скорее всего, я бы никуда не уехала из Чили, не стала бы писательницей и не вышла бы замуж за американца, живущего в Калифорнии. Столь долгая ностальгия не была бы моей спутницей, и теперь я бы не писала настоящую книгу. А это в свою очередь неизбежно приводит меня к разговорам о политике. Желая понять, отчего случился военный переворот, мне лучше кратко обратиться к нашей политической истории, начав с генерала Аугусто Пиночета, который нынче почти старикашка под домашним арестом, но важность его личности невозможно игнорировать. У нас хватает историков, считающих его самой уникальной политической фигурой века, но в то же время не всегда положительной.

В Чили политический маятник качнуло из одной крайности в другую; мы убедились в наличии правительственной системы и пострадали от её последствий. Отчего неудивительно, что у нас на квадратный метр приходится больше эссеистов и историков, чем в любой другой стране.))) Мы вечно учимся; наш порок — анализировать реальность, будто она постоянная проблема, которая требует срочных решений. Упёртые головы, которые, изучая самих себя, жгут ресницы, — затворники, не понимающие ни слова из сказанного; поскольку никто не обращает на них особого внимания, хотя подобное их не обескураживает. Наоборот, каждый год публикуется множество академических трактатов — все они очень пессимистичны. Среди нас пессимизм считается хорошим тоном, предполагается, что довольными ходят только дурачки. Мы — развивающаяся нация, самая стабильная, уверенная в себе и самая процветающая во всей Латинской Америке, и наиболее организованная, но нас очень беспокоит, когда кто-то считает, что «со страной всё в порядке». Кто осмеливается так говорить, того сочтут невеждой, не читающей газет.

Получив независимость в 1810 году, Чили управлял социальный класс, обладающий экономической силой. Прежде это были хозяева земли, теперь это предприниматели, промышленники и банкиры. Раньше потомки европейцев выделялись в малочисленную олигархию, состоящую из горстки семей. На сегодня класс руководителей у нас самый обширный — обладающие преимуществами несколько тысяч человек. В течение первых ста лет республики президенты и политики были представителями высшего класса, но затем и средний класс также занимал места в правительстве. Выходцев из рабочего класса было мало. (((Обладающие общественным складом ума президенты были людьми, неравнодушными к неравенству, несправедливости и нищете народа, что лично их не касалось. В наши дни президент и большинство политиков за исключением некоторых правых не составляют экономическую группу, которая реально управляет страной. Теперь у нас парадокс: во главе правления стоит коалиция центристских и левых партий (Контрактация) под руководством президента-социалиста, но наша экономика — неокапиталистическая.

До 1920 года страной управляла олигархия консерваторов с феодальным менталитетом. Исключением стал Хосе Мануэль Бальмаседа, либеральный президент в 1891 году, понимающий нужды народа и пытающийся провести реформы, которые ущемляли интересы богачей, хотя сам Бальмаседа — выходец из влиятельной семьи и владелец огромного имения. Консервативный парламент яростно восстал против него, вызвав социально-политический кризис; флот взбунтовался, поддерживая парламент, и разразилась кровопролитная гражданская война, закончившаяся победой парламента и самоубийством Балмаседы. И всё же семена социальных идей уже посеяли, из которых в последующие годы взросли радикальные и коммунистические партии.

В 1920 году впервые выбрали проповедавшего социальную справедливость вождя Артуро Алессандри Пальму по прозвищу «Леон», человека из среднего класса и второго поколения итальянских иммигрантов. Не имея состоятельной семьи, но благодаря европейскому происхождению, культуре и образованию, он пробился в правящий класс. Пальма принял социальные законы, и в годы его правления появились организации рабочих, у которых был доступ к политическим партиям. Алессандри предложил осовременить Конституцию, желая установить настоящую демократию, чему помешала консервативная оппозиция, несмотря на поддержку идеи большинством чилийцев и преимущественно средним классом.))) Парламент (опять парламент!) трудно заставить управлять, от него требовалось снять с себя ответственность и тихо сидеть в Европе. Сменяющие друг друга военные хунты пытались управлять, но страна потеряла курс, и возмущённый народ потребовал возвращения «Леона», который окончил своё правление тем, что принял новую Конституцию.

Вооружённые Силы, которые чувствовали себя лишёнными власти и полагали, что страна им многим обязана ввиду их же побед в войнах XIX века, силой заняли пост президента вместо генерала Карлоса Ибаньеса дель Кампо. Вскоре Ибаньес принял диктаторские меры, которые были чужды чилийцам до этого момента, что вызвало столь чудовищную гражданскую оппозицию, парализовавшую страну, отчего генерал вынужденно ушёл в отставку. Тогда начался период, который лучше бы обозначить как здоровая демократия. Образовывались союзы партий, и к власти вышли левые во главе с президентом Педро Агирре Серда, из Народного Фронта, который составляли партия коммунистов и партия радикалов. После Педро Агирре Серда свергнутый Ибаньес примкнул к левым силам, в результате чего страной управляли три президента-радикала подряд. (Несмотря на то, что тогда я была соплячкой, я помню, что когда выбрали Ибаньеса на второй срок, наша семья была в трауре. Из угла под пианино я слышала апокалиптические прогнозы своих деда и дядей. Я проводила бессонные ночи, убеждённая в том, что вражеские войска снесут наш дом. Ничего такого не случилось. Генерал усвоил предыдущий урок и держался в рамках закона.)