Чтение онлайн

Сальвадор Альенде, двоюродный брат моего отца, был единственным человеком в семье Альенде, поддерживающий связь с мамой после ухода отца. Хороший друг моего отчима, отчего мы с ним несколько раз оказывались рядом за время его президентства. Хотя я с правительством не сотрудничала, эти три года жизни Народного Единства стали для меня самыми интересными. Я никогда не чувствовала себя более живой и не занимала столь активной позиции в общественной жизни или в событиях страны.

На сегодняшний день можно сказать, что марксизм, как экономический проект, умер, но я считаю, что некоторые постулаты Сальвадора Альенде привлекательны до сих пор, например, поиск справедливости и равенства. Речь шла о создании системы, которая всем предоставит равные возможности и сформирует «нового человека», и его мотивацией будет не личная выгода, а общее благо. Мы верили, что людей возможно изменить путём идеологической обработки. Мы отказывались видеть сомнительные результаты на примере других мест, где предпринимались попытки навязать систему железным кулаком. Провал советской модели развития общества тогда ещё не предвидели. Предположение о том, что человеческая природа способна столь радикально измениться, сейчас несколько наивно, но тогда многие стремились именно к этому. Что, точно пожар, охватило Чили.))) Исконные характеристики чилийцев, о которых я уже упоминала, такие как рассудительность, страх красоваться, быть выше остальных или привлекать к себе внимание, благородство, стремление помириться прежде ссоры, менталитет законности, уважение к власти, смирение перед бюрократией, вкус к обсуждению политики и многие другие нашли своё идеальное место в коалиции Народное Единство. Пострадавшая мода оказалась там же. В течение этих трёх лет в женских журналах появлялись модели, одетые кустарным образом — в грубые ткани и пролетарскую обувь. Они хлорировали белые мешки от муки, чтобы шить блузки. Я была ответственной за отдел украшений в журнале, в котором работала, и в основном моя задача состояла в том, чтобы фотографировать гостеприимную и уютную обстановку по минимальной цене: сделанные из кувшинов лампы, вышитые ковры, мебель из тёмной сосны и обожжённая паяльной лампой, чтобы её состарить. Все эти предметы мы называли «монашей мебелью»: мысль состояла в том, чтобы любой смог сделать такую у себя дома с помощью четырёх досок и ножовки. Это было золотое время так называемого жилищного закона DFL2, который позволял приобретать жильё максимально в 140 м2 с большой скидкой и выгодными налогами. Большинство домов и квартир были размером с гараж под две машины; наше жильё было в 90 м2 и казалось дворцом. Моя мама, которая отвечала за рубрику рецептов в журнале «Паула», вынужденно придумывала дешёвые рецепты, в которых не требовались дефицитные продукты. Понимая, что не хватает буквально всего, её фантазии были ограничены. Перуанская актриса, приехавшая к нам в это время, спросила, удивлённая, отчего заражённые проказой чилийки живут в конурах и едят точно факиры.

Несмотря на многочисленные проблемы, с которыми столкнулось население за это время, от дефицита до политического насилия, через три года коалиция Народное Единство увеличила свои голоса на парламентских выборах в марте 1973 года. Усилия, направленные на свержение правительства путём саботажа и пропаганды, не принесли ожидаемых результатов. Вот почему оппозиция перешла к последнему этапу конспирации, вызвав военный переворот. Чилийцы были без понятия о том, что означало происходящее, поскольку сами наслаждались долгой и стабильной демократией и хвастались тем, что отличались от других стран континента, презрительно называя их «банановыми республиками», в которых предводитель постоянно захватывал правительство пулями. Нет, такого с нами никогда не случится, как мы утверждали, потому что в Чили даже солдаты — демократы, и никто бы не осмелился насиловать нашу конституцию. Это было полное пренебрежение, потому что пролистай мы историю, мы бы лучше знали военный менталитет.

Занимаясь расследованием для своего романа «Портрет в коричневых тонах», опубликованного в 2000 году, я узнала, что в XIX веке наши Вооружённые Силы вели несколько войн, показывая в них всю свою жестокость и смелость. Самым знаменитым моментом нашей истории было взятие губы Арики (июнь 1880 г.) во время войны на Тихом океане против Перу и Боливии. Губа представляет собой неприступный мыс в двести метров отвесной высоты в море, в котором многочисленные перуанские войска расположились со своей тяжёлой артиллерией, защищённые тремя километрами бруствера из мешков с песком и окружённые минным полем. (((Чилийские солдаты кинулись в атаку с изогнутыми ножами в зубах и со штыками наперевес. Многие пали под вражескими пулями либо разлетелись на куски, наступив на мины. Ничто не остановило остальных, которые успешно добрались до укреплений, и взяли их, яростные и все в крови. Они потрошили перуанцев ножами и штыками, взяв эту губу ценой невероятного подвига, который продлился всего пятьдесят пять минут. Затем они расправились с побеждёнными, добили раненых и обчистили город Арика. Какой-то перуанский командир бросился в море лишь бы не попасться в руки чилийцев. Фигура доблестного офицера на вороном коне с золотыми подковами, бросающаяся со скалы, — часть легенды об этом жестоком эпизоде. Позднее война закончится победой чилийцев в битве при Лиме — её перуанцы вспоминают как резню, хотя история Чили утверждает, что наши войска организованно заняли город.

Победители пишут историю по-своему. Каждая страна говорит о своих солдатах в выгодном свете, пряча ошибки и смягчая зло, а после победы — вообще, все герои. Поскольку мы выросли с мыслью, что Вооружённые Силы Чили — все сплошь послушные солдаты под командованием безупречных офицеров, нас ожидал огромный сюрприз во вторник, 11 сентября 1973 года, когда мы увидели их действия. Жестокость была настолько велика, что, по слухам, все были одурманены не меньше людей, захвативших губу Арика, опьянённых «дьявольским пойлом» — взрывоопасной смесью бренди с порохом. На танках они окружили дворец «Ла Монеда», символ демократии в лице резиденции нашего правительства, которую затем бомбили с воздуха. Альенде умер во дворце, по официальной версии — в результате самоубийства. Погибло множество людей, а заключённых было столько, что тюрьмами, пыточными центрами и концентрационными лагерями стали даже стадионы и некоторые школы. Под предлогом освобождения страны от гипотетической диктатуры коммунизма, вполне возможном варианте будущего, демократию заменили режимом террора, который продлился семнадцать лет и оставил шрамы более чем на четверть века.

Я помню страх, точно постоянный металлический привкус во рту.)))

Порох и кровь

(((Желая понять смысл военного переворота, лучше нам представить, что бы чувствовал американец или англичанин, атакуй солдаты его Белый Дом или Букингемский дворец, применив боевое оружие и убив множество граждан, включая президента Соединённых Штатов или королеву вместе с премьер-министром Великобритании, объяви в стране Конгресс или парламент на неопределённый срок, упраздни Верховный Суд, действие индивидуальных свобод и деятельность политических партий, установи абсолютную цензуру средств массовой информации и сговорись устранить любого инакомыслящего. А теперь вообразите себе, что эти же солдаты, одержимые мессианским фанатизмом, остались бы у власти надолго, готовые на корню уничтожать своих идеологических противников. Именно это произошло в Чили.

Социалистическое приключение закончилось трагедией. Военная хунта во главе с генералом Аугусто Пиночетом применила доктрину дикого капитализма, как назвали этот неолиберальный эксперимент, но проигнорировала факт того, что для его сбалансированного функционирования нужна рабочая сила, в полной мере пользующаяся своими правами. Желая уничтожить последние ростки мыслей левого толка и установить безжалостный капитализм, хунта прибегла к жестоким репрессиям. Страна Чили была не единичным случаем: долгая ночь диктатур охватила добрую часть континента на долее чем десятилетие.))) В 1975 году половина латиноамериканцев жила под гнётом какого-то подавляющего правительства, многих поддерживали Соединённые Штаты, у которых был позорный рекорд по свержению правительств, выбранных другими народами, и поддержке тираний, которые никогда бы не потерпели на собственной территории — таких, как, например, Папа Док на Гаити, Трухильо в Доминиканской Республике, Сомоса в Никарагуа и многие другие.

Я понимаю, что, описывая эти факты, я субъективна. Мне бы лучше рассказать о них беспристрастно, но так бы я предала собственные убеждения и чувства. Эта книга не стремится стать политической или исторической хроникой, а всего лишь череда воспоминаний, которые всегда выборочные и с присущими им собственными опытом и идеологией.

Первая часть моей жизни закончилась того 11 сентября 1973 года. Здесь я не буду слишком распространяться, поскольку уже рассказывала об этом в последних главах своего первого романа и в воспоминаниях «Паула». Семью Альенде, то есть, оставшихся в живых, арестовали или люди перешли на нелегальное положение и скрывались в убежище. Находящиеся вне нашей страны мои братья не вернулись. Мои родители, служившие послами в Аргентине, остались на какое-то время в Буэнос-Айресе, пока им не начали угрожать смертью и те вынужденно сбежали. Семья матери, напротив, в своём большинстве были ярыми врагами коалиции Народное Единство, а многие даже праздновали шампанским военный переворот. Дедушка ненавидел социализм и с нетерпением ждал окончания правительства Альенде, но никогда не хотел, чтобы за это заплатила демократия. Он был в ужасе, осознавая власть военных, кого презирал, и приказал мне не впутываться в проблемы, но удержать меня в стороне от происходящего оказалось невозможным. Старик месяцами наблюдал за мной, задавая каверзные вопросы; полагаю, он подозревал, будто в любой момент внучка испарится. Сколько он знал о случившемся поблизости? Сам он жил уединённо, почти не выходил на улицу, и его связь с реальностью была через прессу, которая скрывала и утаивала. Возможно, единственной, кто рассказывала ему о другой стороне медали, была я. Вначале я пыталась держать его в курсе, ведь как журналист я проникала в тайную сеть слухов, которой заменяли серьёзные источники информации порядочное время, но потом я перестала огорчать дедушку дурными новостями, чтобы не подавлять и не пугать его. Друзья и знакомые стали куда-то исчезать, иногда кто-то с сумасшедшими глазами и следами пыток возвращался после недельного отсутствия. Многие искали убежище где-либо ещё. Мексика, Германия, Франция, Канада, Испания и несколько других стран поначалу их принимали, но спустя какое-то время прекратили, потому что к потоку чилийцев присоединилось множество других латиноамериканских беженцев.

В Чили, где дружба и семья — очень важные понятия, произошёл феномен, который объясняется лишь эффектом возникновения страха в душе общества. Предательства и доносы унесли многие жизни; было достаточно анонимного звонка, чтобы так называемые спецслужбы схватили обвиняемого и во многих случаях больше о человеке никто ничего не знал. Люди разделились на поддерживающих военное правительство и оппозицию; ненависть, недоверие и страх отравляли совместное проживание. Более десяти лет назад установилась демократия, но раскол прощупывался до сих пор, даже в лоне многих семей. (((Чилийцы научились молчать, не слышать и не видеть, потому что, игнорируя факты, они не были соучастниками. Я знаю людей, для которых правительство Альенде — самое скользкое и опасное, что только может с ними случиться. Для них, кто гордится своей жизнью в соответствии со строгими христианскими заповедями, необходимость в его уничтожении была настолько срочная и существенная, что методы даже не подвергались сомнению. Так они не поступили, даже когда отчаявшийся священник Себастьян Асеведо облил себя бензином и поджёг, жертвуя собой, точно бонза, на площади Консепсьон, выступая против пыток собственных детей. Как-то удавалось игнорировать нарушение прав человека — или искусно в этом притворяться — на протяжении многих лет. К своему удивлению я и поныне часто встречаю некоторых, всё ещё отрицающих произошедшее, несмотря на имеющиеся доказательства. Я их понимаю; ведь они — рабы своих убеждений, как и я своих. Мнение большинства людей о правительстве Альенде совпадает с моим о диктатуре Пиночета, разве что в моём случае цель не оправдывает средства. Совершённые в то время тайные преступления неизбежно стали явными. Оглашение правды — начало примирения, хотя ранам заживать ещё долго, поскольку ответственные за репрессии не признали своих ошибок, за которые не думают извиняться. До сих пор безнаказанные действия военного режима нельзя и далее скрывать или игнорировать. Многие, и особенно молодые люди, воспитанные без критического мышления либо политического диалога, считают, что уже хватит копаться в прошлом, вместо чего куда продуктивнее смотреть вперёд, хотя жертвам и их семьям этого не забыть никогда. Возможно, нам лучше дождаться смерти последнего свидетеля тех времён, а уж потом закрывать эту главу нашей истории.

Пришедшие к власти военные были далеко не образцами культуры. Взглянув на ситуацию по прошествии многих лет, их слова покажутся смешными, хотя тогда они звучали поистине ужасающими. Превозношение родины, «западных христианских ценностей» и милитаризма дошло до смехотворных масштабов. Управление страной напоминало казарму. Годами я работала в юмористической колонке в журнале и вела развлекательную программу на телевидении, но в такой обстановке мне стало трудно продолжать, ведь подтрунивать было совершенно не над чем, разве что над руководством страны, а это стоило бы вам жизни. Единственной на ту пору лазейкой юмора, пожалуй, была передача «Вторник с Мерино». Адмирал хунты Хосе Торибио Мерино еженедельно встречался с прессой и выражал своё мнение по различным темам. Журналисты жадно ждали перлов ясности ума и мудрости. Например, на изменения конституции, направленные на легализацию захвата власти военными в 1980 году, он серьёзно заявил, что «первейшая важность этого заключается в самой важности». И свои слова адмирал тотчас объяснил так, чтобы все поняли: «Разрабатывая Конституцию, мы учитывали два критерия: политический, если по греческой классике, то платоновско-аристотелевский, и идущий от Декарта военный критерий, который мы бы назвали декартским.))) В декартстве заключается вся конституция, тот тип определений, который исключительно позитивный, который ищет правду без альтернатив, в котором один плюс два не бывает больше трёх и в котором нет другой альтернативы кроме как три…». Представив себе, что на данных высотах пресса теряет нить речи, Мерино заявил: «… и правда падает подобным образом перед аристотелевской правдой, или классической правдой, скажем, что её же поиску придают определённые оттенки; что у неё огромная важность в стране наподобие нашей, которая ищет новые пути, которая ищет новые формы жизни…».

Этот самый адмирал оправдывал решения правительства взять на себя ответственность за экономику, говоря, что сам её изучал как хобби в рамках курса, основанного на Британской энциклопедии. И с той же откровенностью говорил, что «война — самая красивая профессия, какая только есть. И что такое война? Продолжение мира, в котором осуществляется всё то, что не позволяет мирное время, чтобы привести человека к идеальной диалектике, под которой на самом деле понимается уничтожение врага».

В 1980 году, когда эти прелести появились в прессе, меня уже не было в Чили. Я осталась в стране на какое-то время, но почувствовав репрессии, которые стали скользящей удавкой на моей шее, я уехала. Я видела, как изменились страна и люди. Я по-всякому приспосабливалась и не привлекала внимания, как просил меня дед, что оказалось мало возможным. Будучи журналистом, я многое знала. Поначалу страх был несколько туманным и трудно определяемым, точно дурной запах. Я списывала со счетов ходившие ужасные слухи, ссылаясь на недоказанность, а при столкновении с ними я говорила, что всё это исключения. По моему мнению, я находилась в полной безопасности, потому что «не участвовала в политике», тем временем спасая мнимых отчаявшихся у себя дома или помогая им перепрыгнуть стену посольства в поисках убежища. (((На случай если меня арестуют, предполагала, что объясню, мол, поступаю так из гуманитарных соображений. Естественно, я была на седьмом небе от счастья. Я заболела крапивницей, страдала бессонницей, а после комендантского часа хватало звука машины на улице, чтобы я, не переставая, тряслась несколько часов. Целых полтора года я понимала, какому риску я подвергаюсь. Наконец, в 1975 году, пережив особенно напряжённую и опасную неделю, я уехала в Венесуэлу, взяв с собой горсть чилийской земли из собственного сада. Через месяц ко мне в Каракас приехали муж с детьми. Полагаю, что страдаю от недомогания, которое охватило многих чилийцев, уехавших тогда же: меня не покидает чувство вины за то, что я вынуждено бросила свою страну. Я не раз спрашивала себя, что бы произошло, останься я тогда на родине, как и многие другие, боровшиеся с диктатурой изнутри вплоть до победного конца в 1989 году. Никто не ответит на этот вопрос, я же уверена в одном: без этого опыта бегства из страны я бы не стала писательницей.

Как-то раз одним дождливым утром, пересекая горный хребет Анд, я окунулась в бессознательный процесс придумывания страны. Я не единожды летала в тех местах, причём неизменно взволнованная — воспоминания о том утре возвращаются ко мне в своём первозданном виде стоит мне сверху посмотреть на великолепное зрелище гор. Бесконечное одиночество белых вершин, головокружительные пропасти, глубина синего неба — всё символизирует моё прощание с Чили. Я никогда не думала, что придётся так долго отсутствовать. Как и все чилийцы, не считая военных, я убедилась в том, что, следуя нашей традиции, солдаты скоро вернутся в свои казармы, будут ещё одни выборы, и у нас установится демократическое правительство, каким оно было всегда.))) И всё же мне следует что-то прояснить насчёт будущего, потому что я провела свою первую ночь в Каракасе, безутешно плача в одолженной мне кровати. В глубине души я предчувствовала, как что-то закончилось навсегда и что моя жизнь насильственно меняла своё направление. С той первой ночи мною овладела ностальгия и не отпускала многие годы до тех пор, пока не исчезла диктатура, и я снова не ступила на землю своей страны. Меж тем я жила, обратив взор на юг, вечно в зависимости от новостей, ожидая момента вернуться на родину за подборкой воспоминаний, изменением каких-то фактов, преувеличением или игнорированием других, оттачиванием эмоций — так я постепенно выстраивала эту воображаемую страну, в которой я пустила свои корни.