Чтение онлайн

Вилли, обречённый жить со мной, поначалу чувствовал себя столь же неуютно с моими чилийскими мировоззрением и обычаями, как и я с его. У нас были и более серьёзные проблемы: например, я пыталась навязать его детям свои устаревшие правила совместного проживания, а он ничего не знал о романтизме и мелких неурядицах, среди которых моё неумение пользоваться бытовой техникой и его храп, но мало-помалу мы всё полюбовно разрешили. Быть гибким человеком — возможно, именно в этом и кроется суть брака. Как иммигрант, я стояла за свои чилийские добродетели, что мне так дороги, и отказалась от сковывающих меня предрассудков. Я приняла США, страну мужа. Чтобы полюбить место, стоит участвовать в общественной жизни и отдавать больше, чем получаешь; думаю, что я поступала именно так. В Соединённых Штатах я восхищаюсь многим, есть и то, что я хочу изменить, но это ведь всегда так? И в стране, и в муже всегда есть что улучшить.

После моего переезда в Калифорнию, через год, в 1988-м, ситуация в Чили изменилась, поскольку Пиночет проиграл плебисцит, и страна встала на путь восстановления демократии. Тогда я и вернулась. Я ехала встревоженная, ведь я понятия не имела, что меня ждёт, и почти не узнала ни Сантьяго, ни людей — настолько всё изменилось за эти годы. Город утопал в садах, появилось много современных зданий, полно транспорта и торговли — энергичной, торопливой и прогрессивной. Хотя присутствовали и феодальные пережитки: служанки в синих передниках, гуляющие с пожилыми людьми в престижных районах, и нищие у каждого светофора. Чилийцы вели себя благоразумно, уважали иерархию и одевались по-прежнему консервативно: мужчины носили галстуки, женщины — юбки, а во многих государственных учреждениях и частных компаниях сотрудники носили униформу, напоминая стюардесс. Я поняла, что многие люди, оставшиеся в Чили и сильно пострадавшие, считают, что уехавшие — предатели и что за границей жизнь легче. С другой стороны, у нас хоть отбавляй изгнанников, обвиняющих в сотрудничестве с диктатурой людей, оставшихся в стране.

Кандидат от «Концентрасьон», Патрисио Эйлвин, победил на выборах с небольшим перевесом, по-прежнему ощущалось подавляющее присутствие военных, а люди жили в вечном страхе. Цензура прессы никуда не исчезла; привыкшие к деликатности журналисты, которые брали у меня интервью, задавали осторожные и наивные вопросы, так и не предав огласке мои ответы. Диктатура, сделав всё возможное, стёрла историю ближайшего прошлого страны и имя Сальвадора Альенде. Вернувшись на самолёте и увидев с воздуха залив Сан-Франциско, я вздохнула от усталости и, не задумываясь, сказала, что вот я и дома. С тех пор как я уехала из Чили в 1975 году, я сочла себя «дома».

Не знаю, дом ли то место, где я живу, или просто место, где живём мы с Вилли. Вот уже несколько лет мы как пара, и мне кажется, что он и есть та территория, которой я принадлежу и на которой я не чужая. Вместе мы пережили много взлётов и падений, больших успехов и неменьших потерь. Самой глубокой болью стала трагедия, случившаяся с нашими дочерьми: за год его Дженнифер скончалась от передозировки, а Паула умерла от порфирии, редкого генетического заболевания, погрузившего мою девочку в длительную кому, прервавшую её жизнь. Мы с Вилли — люди сильные и упрямые; мы с трудом признали, что наши сердца разбиты. Через какое-то время и не без терапии мы всё же обнялись и поплакали вместе. Наше горе стало долгим путешествием в ад, из которого я вышла благодаря ему и писательской деятельности.

В 1994 году я вернулась в Чили за вдохновением, и с тех пор приезжаю на родину ежегодно. Соотечественники показались мне более раскрепощёнными, а демократия куда твёрже, хотя и в присутствии по-прежнему могущественных военных и пожизненных сенаторов, назначенных Пиночетом управлять Конгрессом. Правительство поддерживало сложный баланс политических и социальных сил. Я проехалась по населённым пунктам, в которых раньше жили воинственные и организованные люди. Прогрессивные священники и монахини, жившие в те годы среди бедноты, рассказали мне, что нищета осталась, а солидарность исчезла. Теперь к алкоголизму, домашнему насилию и безработице примкнули преступность и наркотики, ставшие наиболее серьёзными проблемами среди молодёжи.

Девиз чилийцев — замолчите, голоса прошлого, работайте ради будущего, и ни в коем случае не провоцируйте военных. По сравнению с остальной Латинской Америкой в Чили наступил период политической и экономической стабильности, несмотря на проживание в стране пяти миллионов бедных. Не считая жертв репрессий, их семей и знакомых, а также некоторых организаций по правам человека, никто не произносил вслух слов «пропавшие» или «пытка». Ситуация изменилась после ареста Пиночета в Лондоне, куда он уехал на медицинское обследование и за комиссионными от сделки по оружию. Там судья обвинил его в убийстве испанских граждан и потребовал его экстрадиции в Испанию. Генерал, до сих пор безоговорочно поддерживаемый вооружёнными силами, двадцать пять лет прожил вдали от подхалимов, всегда вьющихся неподалёку от власть имущих. Несмотря на предупреждения о рисках, он путешествовал, уверенный в своей безнаказанности. Испытанное удивление от ареста в Лондоне, пожалуй, сравнимо лишь с тем, что пережили остальные чилийцы, привыкшие к мысли о своей неприкасаемости. Я случайно оказалась в Сантьяго, когда это произошло, и убедилась, как буквально за неделю открывался ящик Пандоры, и наружу всплывало всё скрытое и утаиваемое замалчиванием. В первые несколько дней проходили яростные уличные демонстрации сторонников Пиночета с угрозами объявить войну Англии или отправить туда военный отряд, чтобы вызволить пленника. Напуганная пресса страны говорила об оскорблении Его Превосходительства, пожизненного сенатора, чести и суверенитета родины. Но уже через неделю уличные демонстрации в его поддержку свелись до минимума, военные молчали, и изменился тон СМИ, которые теперь ссылались на «бывшего диктатора, арестованного в Лондоне». Никто не верил, что англичане выдадут Пиночета суду Испании, чего на самом деле не произошло, поэтому страх, всё ещё висящий в воздухе, быстро сошёл на нет в Чили. Военные лишились престижа и власти за считаные дни. Молчаливое соглашение об утаивании правды закончилось благодаря действиям испанского судьи.

В том путешествии я объехала юг, снова отдалась чудесной природе своей родины и встретилась с верными друзьями, которые мне ближе братьев, поскольку в Чили дружба — понятие на века. Я вернулась в Калифорнию с новым приливом сил, готовая работать. Мне приглянулась тема, максимально далёкая от смерти. Так я написала «Афродиту» — размышление о чревоугодии и похоти, единственных смертных грехах, упоминать о которых действительно стоит. Я купила кучу кулинарных и эротических книг, и отправилась ознакомиться с кишащим геями районом Сан-Франциско, где неделями обходила палатки с порнографией. (Подобное исследование в Чили было бы затруднительно. Даже если бы и был материал, я бы не рискнула его приобрести; это прямая угроза чести моей семьи.) Я многому научилась. Только жаль, что поздно — мне больше не с кем практиковаться: Вилли заявил, что не повесит трапецию к потолку.

Эта книга вывела меня из депрессии, вызванной смертью дочери. С тех пор я пишу по книге в год. Правда в том, что мне не хватает не мыслей, а времени. Думая о Чили и о Калифорнии, я написала роман «Дочь фортуны», а затем «Портрет в коричневых тонах» — книги, персонажи которых приезжают и уезжают из этих двух моих стран.

В заключение хотелось бы добавить, что в Соединённых Штатах ко мне очень хорошо относятся, позволяют быть собой или любой версией себя самой, какую я только могу выдумать. Через Сан-Франциско проходит весь мир, каждый со своими воспоминаниями и надеждами; в этом городе полно иностранцев, и я не исключение. На улицах слышится множество языков, воздвигаются церкви всех конфессий, и пахнет едой из самых отдалённых мест. Мало кто рождается прямо здесь; большинство жителей — иностранцы в раю, подобные мне. Никому нет дела, кто я и чем занимаюсь; никто меня не наблюдает и не судит. Меня просто оставляют в покое, у чего есть обратная сторона: упади я замертво на улице, и все пройдут мимо, но, в конце концов, это небольшая цена за свободу. Таковая в Чили очень высока, поскольку там до сих пор не ценят различия. В Калифорнии не смиряются с одним-единственным — с нетерпимостью.

Наблюдение моего внука Алехандро о моей недолгой оставшейся жизни вынужденно спрашивает меня же, хочу ли я прожить своё время в Соединённых Штатах либо предпочту вернуться в Чили. Я не знаю. Честно говоря, сомневаюсь, что оставлю свой дом. Я бываю в Чили один-два раза в год, и, когда приезжаю, многие, кажется, рады меня видеть. Тогда как я считаю, что они гораздо счастливее после моего отъезда, включая мою маму, вечно боящуюся, что я, её дочь, совершу очередное безумие, например, появлюсь на телевидении и заговорю об абортах. Несколько дней я невероятно счастлива, хотя через две-три недели уже скучаю по тофу и зелёному чаю.

Настоящая книга дала мне понять, что принимать решение меня никто не вынуждает: мне доступно быть одной ногой — там, а другой — здесь. Именно для этого существуют самолёты, и я не из тех, кто не летает, боясь терроризма. По жизни я — фаталист: никто не умирает ни на минуту раньше или позже своего времени. На теперешний момент Калифорния — мой дом, очаг и семья; Чили — скорее территория моей ностальгии. Моё сердце не разделилось, а стало больше. Каждая книга дополняет этот «город (народ) в моей голове», как сказали внуки. В неторопливом занятии писательством я боролась со своими демонами и навязчивыми идеями, исследовала закоулки памяти, спасала истории и персонажи от забвения. Я бессовестно крала чужие жизни, и на основе всего этого сырого материала я создала пространство и назвала его своей родиной. Оттуда я и родом.

Надеюсь, это критикующее повествование ответит на вопрос незнакомца-читателя о ностальгии. Не верьте всему написанному, знайте, я люблю преувеличить. Как я сказала то в самом начале, я вообще не объективна, стоит зайти речи хоть о чём-нибудь, а в особенности о Чили. Как бы там ни было, наиважнейшая часть моего путешествия по нашему миру не описана ни в моей биографии, ни в моих книгах. Я — писательница, поскольку родилась хваткой на истории; к тому же мне повезло с моей эксцентричной семьёй и судьбой странствующего пилигрима. Литературное ремесло меня отшлифовало: слово за слово я сформировала человека, которым я являюсь, и придуманную страну, в которой я живу.