Чтение онлайн

На ту пору дед снял траур и вновь женился на дородной даме с императорской внешностью, по чьим венам текла кровь немцев-колонистов, прибывавших весь XIX век из Шварцвальда заселять юг. В сравнении с ними мы казались дикими и подобающе себя вели. Вторая супруга моего деда была импозантной валькирией, высокого роста, белокожей и светловолосой — обладательница круглого фасада и запоминающейся кормы. Она вынужденно терпела мужа, который во сне постоянно шептал имя своей первой жены, и боролась с семейной политикой, не принимающей её всю целиком, и во многих случаях делала жизнь женщины невозможной. Я сожалею, что так случилось, потому что без неё старость патриарха была бы очень одинокой. Она была прекрасной хозяйкой дома и кухаркой; а также была женщиной властной, трудолюбивой, экономной и неспособной понять вывернутый смысл юмора нашей семьи. Её распоряжением из кухни исчезли вечные фасоль, чечевица и горох; она готовила утончённые блюда, которые её падчерицы поливали острым соусом, перед тем как попробовать. А ещё женщина вышивала первоклассные полотенца, которыми дети обычно отчищали глину с обуви. Я представляю, что для неё воскресные обеды с этими дикарями скорее были нестерпимой пыткой, и всё же она устраивала их десятилетиями, чтобы доказать, мол, что бы мы ни делали, нам её не победить никогда. В той борьбе по решимости она поставила точку.

Эта порядочная дама не участвовала в нашем с дедом сообщничестве, но составляла нам компанию по вечерам, когда мы слушали ужастик по радио с приглушённым светом: она безразлично вязала по памяти, а мы с дедом умирали от страха вперемешку со смехом. Старик смирился со средствами общения, у него было допотопное радио, которое он сам вынужденно настраивал ежедневно. С помощью некоего «мастера» установили антенну, а также несколько кабелей, соединённых с металлической решёткой, чтобы улавливать волны от инопланетян — ведь моей бабушки, способной вызывать их на сеансах, уже не было с нами.

В Чили существует институт «преподавателя», как мы называем любого (женщину при этом — никогда), у которого в распоряжении плоскогубцы и провод. Если речь идёт о ком-то особенно примитивном, такого мы нежно называем «руководитель Терека», другими словами, преподаватель-«сухарь», почётное звание, означающее почти то же, что и «магистр». Вооружившись плоскогубцами и проводом, человечку под силу создать всё: от простого рукомойника до турбины самолёта; его творчество и бесстрашие — безграничны. В течение большей части своей долгой жизни дед редко, и то вынуждено, обращался к подобным умельцам, потому что не только был способен починить любую неисправность, но также и смастерить свои собственные инструменты. Но в старости, когда нагибаться или поднимать тяжести уже стало непросто, он рассчитывал на «преподавателя», который, как правило, навещал его — они вместе работали, попивая джин. В Соединённых Штатах, где рабочая сила — дорогая, у половины мужчин есть гараж, полный инструментов, а люди с юности учатся читать руководство пользователя. Мой муж, по профессии адвокат, владеет пистолетом, который стреляет гвоздями, агрегатом, который режет камни, и ещё одним, рукав которого плюётся цементом. Мой дед был исключением среди чилийцев, потому что ни один представитель среднего класса из тех, что ближе к высшему, не был способен расшифровать руководство пользователя, и не марал руки в машинном масле. Для этого есть «преподаватели», у которых самые гениальные решения сочетаются со скромнейшими средствами и минимальной суетой. Я была знакома с одним таким — он упал с девятого этажа, устанавливая окно, и чудесным образом остался невредимым. Он поднялся на лифте не без синяков, чтобы попросить прощение за сломанный молоток. Мысль воспользоваться ремнём безопасности или потребовать возмещения убытков никогда не приходила ему в голову.

В глубине сада стоял домик моего деда, который, естественно, занимала прислуга и в котором меня расположили. Впервые в жизни у меня появились личное пространство и тишина — роскошь, без которой со временем я уже не жила. Я училась днём, а по вечерам читала книги по научной фантастике, которые брала в карманных изданиях за несколько сентаво в киоске за углом. Как и все чилийские подростки того времени, я ходила с Волшебной горой и Степным волком под мышкой, чтобы произвести впечатление. Не помню, как я читала эти книги. (Чили, возможно, единственная страна, в которой Томас Манн и Герман Гессе были вечными бестселлерами, хотя я себе не представляю, что у нас общего, например, с Нарциссом и Голдьмундом.) В библиотеке деда я наткнулась на коллекцию русских романов и полное собрание сочинений Анри Труайя, который писал длинные семейные саги о жизни в России до и во время Революции. Я перечитала эти книги не раз и годы спустя назвала сына Николасом в честь персонажа Труайя — молодого крестьянина, сияющего как утреннее солнце, который влюбился в супругу своего хозяина и пожертвовал жизнью ради неё. От этой столь романтичной истории, насколько я её помню, у меня даже сейчас льются слёзы. Вот такими были мои любимые книги, и такие они до сих пор: страстные персонажи, благородные причины, смелые мужественные поступки, идеализм приключений и, по возможности, отдалённые места с суровым климатом, как, например, Сибирь или какая-то африканская пустыня, то есть места, которые я даже не думаю посещать. Тропические острова, столь манящие отдыхающих в отпуске, — катастрофа для литературы.

А ещё я ежедневно писала маме в Турцию. Письма задерживались по два месяца, но мы никогда не считали это проблемой, ведь мы — маньяки эпистолярного жанра: мы писали почти ежедневно все сорок пять лет со взаимным обещанием, что по смерти одной из нас другая уничтожит кучу накопленных писем. Без этой гарантии мы бы не писали свободно. Мне бы лучше не думать о трагедии, которая произошла бы, попади наши письма, в которых мы говорили чушь о родственниках и об остальном мире, в неосторожные руки.

Я помню эти юношеские зимы, когда дождь затапливал внутренний двор и проникал под дверь дома, когда ветер угрожал разнести потолок, а мир сотрясали гром с молниями. Если бы я тогда осталась взаперти, читая книги всю зиму, моя жизнь была бы идеальной, но я была вынуждена учиться. Я, вымотанная и встревоженная, ненавидела ожидать автобуса, не зная, рассчитывать ли мне оказаться среди счастливчиков, которые удачно влезли в салон, или быть поверженной из оставшихся снаружи и обязанных ждать следующего. В вытянутом городе довольно трудно перемещаться с одного конца на другой; подниматься в автобус («микро») это как совершать самоубийство. После часового ожидания рядом с двадцаткой одинаково отчаявшихся граждан, иногда под дождём и стоя в грязной луже, человеку приходилось прыгать как заяц, когда приближался транспорт, кашляя и испуская дым из выхлопной трубы, чтобы попасть на подножку или уцепиться за одежду других пассажиров, которые удачно встали в дверях. Судя по логике, это изменилось. Прошло сорок лет, и Сантьяго уже город совершенно другой, чем был тогда. На сегодняшний день наши микроавтобусы быстрые, современные и часто ходят. (((Единственное неудобство в том, что водители соревнуются между собой, желая первыми добраться до остановки и посадить к себе максимальное количество пассажиров, из-за чего транспорт как бы летает по улицам, сметая попадающееся на пути. Они ненавидят школьников, поскольку ребята платят меньше, и пожилых, те долго садятся в транспорт и выходят из него — вот и делают всё возможное, что бы помешало людям даже подойти к транспорту. Желающий узнать темперамент чилийца непременно воспользуется общественным транспортом города Сантьяго и пропутешествует по стране на автобусе — опыт крайне поучителен, надо сказать. В наши «микро» садятся слепые певцы и продавцы иголок, календарей, марок святых и цветов, ещё ими не пренебрегают фокусники, жонглёры, воры, сумасшедшие и нищие. В целом, чилийцы — народ угрюмый и на улице не смотрят друг на друга, но в автобусах проявляют такую человеческую солидарность, словно бы находятся в бомбоубежищах Лондона времён Второй Мировой войны. И ещё скажем о движении пару слов: чилийцы, по своей природе застенчивые и дружелюбные люди, становятся дикарями, стоит им взяться за руль: так и лезут посмотреть, кто первым окажется на светофоре, петляют, меняя ряды, не сигнализируя об этом, криком и жестом оскорбляют друг друга. Большинство наших оскорблений оканчиваются на «он», так они звучат как французские. Рука, сложенная котелком так, словно человек просит милостыню, — прямой намёк на половые органы человека. Стоит это знать и не совершать неосторожность, понимая жест прямо и подавая монету.

У нас с дедом было несколько незабываемых путешествий на побережье, в горы и пустыню.))) Он пару раз брал меня с собой на овечьи фермы в аргентинскую Патагонию — настоящие скитания на поезде, джипе, запряжённой волами повозке, на лошадином хребте. Мы путешествовали к югу, объезжая великолепные леса с родными деревьями, где всегда идёт дождь. Мы плавали по безгрешным водам озёр, которые, точно зеркала, отражали заснеженные вулканы. Мы пересекали отвесную горную цепь Анд по тайным маршрутам, которыми пользовались контрабандисты. На другой стороне нас подобрали погонщики мулов — несколько мужчин-аргентинцев, людей суровых и молчаливых, с умелыми руками и потрескавшимися лицами, точно кожа сапог. На ночь мы расположились под звёздами, завернувшись в тяжёлые спальные мешки, подложив сёдла под голову в качестве подушки. Погонщики мулов забили барашка и пожарили его на шампурах, которого мы съели, запивая мате — этот зелёный горький чай нам подали в тыкве; она переходила из рук в руки, из которой все сосали через одну и ту же металлическую трубочку. Было бы проявлением невоспитанности с отвращением воротить лицо перед этой трубочкой, вымоченной в слюне и жёваном табаке. Мой дед не верил в микробов по той же причине, по которой не признавал призраков: он никогда не видел и тех, и других. На рассвете мы умывались заиндевевшей водой и могущественным жёлтым мылом, сделанном из овечьего жира и едкой соды. У меня осталось неизгладимое впечатление от этих путешествий, опыт и окружающий пейзаж которых даже спустя тридцать пять лет я описала, ничуть не сомневаясь, в своём втором романе Любовь и тьма, рассказав о побеге его главных героев.

Сумбурные юношеские годы

(((В детстве и юности я воспринимала маму жертвой, отчего очень рано поняла, что не готова повторить её судьбу. Мне казалось, что родиться женщиной — уже невезение, мужчинам куда легче. Думая так, я невольно стала феминисткой задолго до того, как услышала это слово. Желание быть независимой и чтобы тобой никто не командовал настолько старо, что, насколько я помню, оно всегда влияло на мои решения. Оглядываясь в прошлое, я понимаю трудную судьбу мамы, встретившей её, тем не менее, с большим мужеством. Тогда я считала маму слабой женщиной, ведь она зависела от окружавших её мужчин — отца и брата Пабло, контролировавших её расходы и отдававших приказы. На неё не обращали внимания лишь при недомогании, отчего она часто болела. Позже мама сошлась с дядей Рамоном, мужчиной с великолепными качествами, хотя не меньшим мачистом, чем мои дедушка, дяди и остальные чилийцы в целом.

Я чувствовала себя задушенной, в жёстких рамках системы, в которой жили все мы, особенно окружавшие меня женщины. Нельзя было сделать шага вне установленных правил, следовало вести себя как другие, стараться не выделяться или же подвергаться насмешкам. Предполагалось, что я обязана окончить среднюю школу, держать своего парня в узде, выйдя за него замуж до двадцати пяти лет — когда ты старше, это уже не актуально — и почти сразу же обзавестись детьми, чтобы никто не думал, что я прибегаю к противозачаточным средствам.))) Кстати об этом: мне стоит пояснить, что уже изобрели знаменитую таблетку, ответственную за сексуальную революцию, но в Чили говорят о ней шёпотом. Церковь это запрещает, а лекарство добывают только через друга-врача либеральных взглядов, причём в виду того, что всегда лучше предъявить свидетельство о браке. Незамужние были так горячи, что немногие чилийские мужчины вели себя столь вежливо, чтобы использовать презерватив. В туристических брошюрах надо было бы посоветовать гостям страны всегда носить в бумажнике хотя бы один, поскольку возможностей его использовать будет предостаточно. Для чилийца соблазнение любой женщины репродуктивного возраста — добросовестно выполняемая задача. Хотя в своём большинстве мои соотечественники нескладно танцуют, зато очень красиво говорят. Это они первыми обнаружили точку G на женских ушах, и искать её где-то ниже — потеря времени. Самый терапевтический опыт для любой подавленной женщины это пройтись перед строящимся зданием и убедиться, каким образом останавливается работа, а со строительных лесов свешиваются рабочие, чтобы с ней заиграть. Эта деятельность достигла уровня искусства, и существует годовой конкурс, чтобы награждать за лучшие комплименты по категориям: комплименты классические, творческие, эротические, комические и поэтические.

С детства меня научили быть тактичной и притворяться добродетельной. Говорю «притворяться», поскольку то, что делается втихаря, не важно до тех пор, пока об этом не узнают. В Чили мы страдаем особой формой лицемерия: мы закатываем скандал по любой оплошности ближнего, в то время как сами тайно совершаем дикие грехи. (((Откровенность нас несколько шокирует, мы — люди скрытные, в речи предпочитаем эвфемизмы (кормление грудью у нас «дать грудничку картошку»; пытка — «незаконное принуждение»). Мы хвастаемся, что мы крайне эмансипированные, хотя стоически терпим замалчивание тем, которые считаются у нас табу и не обсуждаются: от коррупции (мы её называем «недопустимым обогащением») до цензуры фильмов — упомянем лишь две. Раньше нельзя было крутить в кинотеатрах «Скрипача на крыше», теперь не показывают «Последнее искушение Христа», против которого выступают священники, а католики-фундаменталисты способны заложить бомбу в кинотеатр. «Последнее танго в Париже» мы увидели, когда Марлон Брандо стал тучным стариком, а мода на маргарин уже прошла. Самое сильное табу, особенно для женщин, — сексуальное табу.

Эмансипированные семьи, правда, не все, отправляли своих дочерей в университет — моя семья так не поступала. Мы считали себя интеллектуалами, хотя на деле были средневековыми дикарями. Моих братьев прочили в профессионалы — по возможности, юристами, врачами или инженерами, другие профессии считались второстепенными — меня заняли бы какой-нибудь декоративной работой, прежде чем я целиком отдамся браку и материнству. В те годы женщины-профессионалы были в основном выходцами из среднего класса, который составлял мощный костяк страны. Со временем это изменилось, и в наши дни уровень образования женщин порой превосходит таковой у мужчин.