Чтение онлайн

Далее она предполагала, что если это так, то, конечно, эти одинокие мёртвые люди должны тянуться к местам многолюдной анонимности. К её пансиону. К вокзалам.

К отелям.

К местам, где нас социально обучили не вступать в контакт, что выдало бы их существенный изъян: они мёртвы, они призраки. К местам, где ты не задаёшься вопросом о личности того другого тела в лифте, а просто смотришь прямо перед собой, делая вид, что ты совсем один.

Твои усилия отказать тому другому пассажиру в реальном присутствии — это, конечно, самое очевидное подтверждение этого присутствия.

Эти призрачные странники тянутся к этому, как мотылёк к свече.

Отели — их церкви.

На несколько шагов они снова живы.

Есть причина, по которой тот другой гость, идущий с тобой в шаге, на три шага впереди, настолько молчалив.

Дело в том, что под его шляпой у него нет глаз.

ХОТЯ ДВЕ НЕДЕЛИ спустя предстояла короткая свадьба и то, что мы называли «свадебным путешествием-заменителем» в номере 566 (обслуживание в номер, обслуживание в номер, обслуживание в номер; видимо, у официанток есть к этому особое пристрастие), мой разум кипел от возможностей.

Я хотел быть с Джулией, моей новой женой — конечно, — но я также хотел быть в коридорах, проверяя своё исследование на прочность.

За исключением, конечно, принципа Гейзенберга.

То, что я знал о странниках, вносило в эксперимент нечто, что могло изменить данные таким образом, который мог погубить меня во второй раз.

Нет, на этот раз моё доказательство должно быть неопровержимым.

Наблюдательным, да, но также из вторых рук. От надёжных источников.

Самых надёжных, какие я мог найти в короткий срок.

Не сотрудников отелей, обученных тонкому искусству суеверия и, возможно, пытающихся привлечь туристические доллары, и не оплачиваемых испытуемых, готовых сказать мне всё, что я хочу услышать, поскольку именно я держал чек на весу. И, конечно, поскольку я отчаянно хотел это услышать, мои критические способности были бы скомпрометированы с самого начала, так что я бы по сути вступал в сговор со своими испытуемыми, склоняя их к лжесвидетельству, так сказать.

Это была первая ссора в нашем новом браке.

Не рассказывая Джулии о параметрах исследования, я подкалывал и расспрашивал её небольшими вариациями фиксированного набора вопросов. Не для того, чтобы сделать её первым испытуемым, а чтобы отточить сами вопросы.

Мне нужен был набор, который вызывал бы искренность, противостоял бы фантазии и работал бы наподобие тех монетных сортировщиков, где все пенни падают в один резервуар, четвертаки — в другой, где дайм никогда не путают с никелем:

Сколько ночей в году, приблизительно, вы проводите в отеле?

По работе или по личным делам?

Сколько гостей вы, как думаете, встречаете?

Вы бронируете заранее?

Начинаешь с медленной подачи, да, так чтобы они могли подумать, что это просто очередной маркетинговый опрос. В случае этого эксперимента, однако, я быстро понял, что, как только вопросы переходят к быстрой подаче, они уже подразумевают ответ:

Встречали ли вы в своих поездках попутчиков-гостей, которые позже оказывались нетелесными?

Кивали ли вы им, махали рукой, пытались завязать разговор?

Если у вас был питомец, как он реагировал?

Не могли бы вы указать время этой встречи, чтобы можно было запросить запись с камер видеонаблюдения?

Я сочувствовал Джулии, её раздражению. Не желая раскрывать суть эксперимента, я изобразил праздное любопытство, выдал ей самую малую часть: существование Комнаты Элвиса в каждом отеле.

Она пожала плечами и посмотрела на меня так, будто гадала, на ком она, собственно, вышла замуж.

Я пожал плечами в ответ: вот он я, со всеми моими извращёнными интересами.

Во время её вечерних смен я иногда отпускал свой вечерний курс на час раньше и скользил от одной стойки регистрации к другой. Сначала никакой системы не было; я просто ехал домой, когда вдруг обнаруживал себя сидящим в десятиминутной зоне у второсортного отеля. Теперь, конечно, появилась сетка. Я пробирался через весь город, как будто играя в шашки.

Именно тут система теряла всякое подобие строгости, впрочем.

Точнее сказать, дело не в том, что система терпела крах. Дело было во мне. Те часы свободы от преподавания, в которые я мог бы быть продуктивным, я, проще говоря, просиживал в вестибюлях этих отелей.

Пока я там сидел, я считал важным держать галстук узко завязанным у горла и нести на плече сумку. Иначе вечерний дежурный клерк либо сам бы меня расспросил, либо поручил бы это охране.

Моя праздность никогда не была бы допущена так долго в Лас-Вегасе, конечно. Там, если ты обыграл один стол, ты не можешь просто перейти в другое казино и повторить всё сначала. Их руководство переговаривается между собой.

Руководству отелей не нужно быть настолько бдительным.

При расспросах я говорил, что меня направили из моего текущего учебного заведения встретить визитёра, что я здесь по делам школы. У меня даже была своего рода вывеска: лист копировальной бумаги и чёрный маркер. Не с именем гостя, которое клерк мог бы проверить, а для самоидентификации: школа, с которой у меня сейчас контракт. Что подтверждалось моим удостоверением, когда требовалось.

Всё, что мне нужно было сделать — это поставить эту вывеску на столик или диван, и я мог сидеть час, а то и два, если думал, что Джулия поверит, будто занятие затянулось.

Я ждал, когда вспышка вдохновения ударит, когда яблоко упадёт, когда расторможающий символ синтезируется и одновременно высвободит следующий шаг моего эксперимента.

Всё, что у меня было на тот момент, было, возможно, достаточно, чтобы подкрепить статью о фольклоре или городских легендах.

Что мне было нужно — это революция, откровение. Новая карьера, новая жизнь. Если мир не примет меня сейчас, то я изменю мир, заставлю его зависеть от результатов моего эксперимента.

И хотя это само собой разумеется — и это никогда не вошло бы в мои опубликованные результаты — я и сам начинал верить. Я стоял там, в вестибюле того концертного отеля, и смотрел, как мимо со скрипом катит каталка с залитыми кровью простынями.

Хотя я говорил себе, что если бы я не настоял на Комнате Элвиса, кто-то другой наверняка бы это сделал... всё же.

Мой рациональный разум доказывал, что наука стоит этой жертвы. Что это и есть то, что на самом деле представляет собой одержимость призраком: ты мучаешь себя зацикленным событием из прошлого, для которого твой разум не может найти простого ярлыка. Что не вписывается — оно просто отскакивает по кругу в твоей голове; я едва ли первый, кто выдвигает подобную теорию. Только теперь, полагаю, можно сказать, что я её живу.