Чтение онлайн

Они все могли там толпиться. Не спя — им не нужно спать, просто стоя плечом к плечу. Вероятно, все те, кто не отваживался выходить, кого никто не видел. Но это было второй лучшей альтернативой; это было то, что они помнили о жизни: свежие полотенца, аккуратно застеленная кровать. Блокнот, ждущий под своей ручкой, ручкой, которую ты всегда сбиваешь под кровать, никогда не наклоняешься за ней, боясь того, что можешь там нащупать.

Здесь, если номер был пуст, мёртвые могли быть совсем как живые, хоть на одну ночь. Они останавливались в номере отеля. И он выглядел в точности так, как они помнили.

Если же номеров не было, то они были вынуждены бродить по коридорам, когда никого из нас там не было.

Это заставляло их чувствовать себя ещё более мёртвыми. Это напоминало им, что у них нет номеров. Что они в них не нуждаются.

В этот момент они начинали прокрадываться в номера, смелые и злые, отчаянно желая, чтобы какой-нибудь номер освободился, чтобы можно было снова притворяться до утра. И один из номеров в итоге освобождался, так или иначе.

Шей Мэтисон увидела бы в этом правду.

И я хотел бы, чтобы я её не видел.

— Я никому не скажу, — сказал я мужчине, и он наклонил голову набок, так что часть его мёртвой крови пролилась из уголка рта.

Она никогда не достигала пола. Его рубашка впитывала её, не становясь от этого чернее.

Скоро декаль на ней захлебнётся в этом.

Поскольку его лицо было его лицом, я вместо этого проследил за кровью. Это инстинктивно для хищников, которыми мы когда-то были; движение означает еду, а еда означает жизнь.

В данном случае это привело меня в обратную сторону: к декали на рубашке.

Это был тот самый музыкальный коллектив, что заполнял тот первый отель.

— Это ты, — сказал я, моя кожа покрылась мурашками так, как я никогда не документировал в своих ранних исследованиях.

Он поднял руку, как будто чтобы коснуться моего лица, и его локоть взвизгнул звуком колёс каталки.

— Мне жаль, — сказал я, мой голос наконец сломался, и когда лампа снова мигнула, я почувствовал, как атмосферное давление в комнате сдвинулось на самую малую долю, слишком малую дробь, чтобы её зарегистрировали хоть какие-нибудь волоски на шее, кроме самых тончайших.

Кто-то присоединялся к нам.

Я закрыл голову руками и рванулся обратно в коридор, теперь бежал вслепую, у меня даже не хватало дыхания, чтобы закричать, как мне велело моё тело.

Когда лифт не приходил, сколько бы я ни нажимал кнопку, я бросился на лестницу, но это была служебная лестница, которую всегда держали приоткрытой для курящих. Она вела только вверх.

Я всё равно пошёл по ней, выскочил на крышу, ночной воздух охлаждал пот, которым я был покрыт.

Я засмеялся, упал на колени.

Я справился.

Мёртвые уже забрали свою единственную жизнь, ту жертву, которая им требовалась.

Мне было жаль, что это пришлось быть Джулией, но — но я должен опубликовать то, что знаю, не так ли? Теперь в её честь. В её память.

Я сел, укрывшись от ветра, для плача, который, как я знал, был неизбежен, которым я уже не гордился, который, я чувствовал, я ей должен — наука никогда не бывает дёшева, — но, ощупывая карманы в поисках салфетки, я вместо этого нашёл ручку с печатью названия отеля, ручку, которую, как я предполагал, она сбила с тумбочки, чтобы та закатилась под кровать, начав свой цикл заново.

Эта ручка была покрыта кровью.

Эта кровь была кровью Джулии.

Я выпустил её из рук, наблюдал, как её липкий корпус собирает на себя мелкий асфальтовый гравий.

— Они пытаются меня дискредитировать, — сказал я с изумлением, а потом огляделся вокруг, сбросил пиджак и побежал к краю крыши, отпустил пиджак, пришлось встряхнуть рукой, когда рукав зацепился за рубашку. И затем, потому что мёртвые наверняка спрятали на мне ещё больше обвиняющих доказательств, я снял остальную одежду, позволил ей тоже разлетаться вниз, накрывая деревья и фонарные столбы, оседая на лобовых стёклах и в оконных горшках с цветами.

— Что вы теперь будете делать! — закричал я им, застрявшим там внизу, бродящим по коридорам в вечности.

Только Шей Мэтисон ничего об этом не говорила.

Я обернулся, на этот раз уверенный, что увижу море голодных лиц, собравшихся в свете луны. Потому что им больше некуда было идти.

Я был всё ещё один. И теперь — обнажён. На верхушке города.

— Что вы хотите? — сказал я своему представлению о них, мой голос сломался. Я отступил голыми ногами назад, пока не пришлось встать на узкий кирпичный карниз, мои пятки нависли над сотней футов открытого воздуха, пальцы ног цеплялись в ответ.

Я закачал руками, моя грудь опустела внутри, и я бы упал, если бы чья-то рука не схватила меня за запястье.

Это была Джулия.

В её глазах, впрочем, не было доброты. В них вообще не было глаз.

— Я не хотел... не для тебя... — сказал я, пытаясь накрыть её руку другой своей рукой, но она уже исчезла.

Не для тебя, услышал я, как эхо, и я понял, что это значит: этот мир не для меня. Больше нет. Не теперь, когда я знаю его тайны.

— Но моё исследование, — взмолился я, балансируя то туда, то сюда, и тогда я увидел, что на моей руке кровь. От ручки. От лысеющего мужчины, которого мне пришлось признать, что я убил. От Мэри, которую я, как всегда знал, убил, ещё до того, как узнал, что она мёртва. От Джулии, куда бы я её ни заколол: шея, глаза, основание черепа. В складке паха, шариковая ручка, выискивающая бедренную артерию. Я почти мог даже вспомнить это усилие.

У меня не было штанов, чтобы вытереть кровь, так что я поднёс её ко рту.

Вкус был правильным, поэтому я оставил пальцы там.

Через дорогу женщина в окне жилого дома смотрела на меня, свет от её телевизора заставлял одну сторону её лица светиться тошнотворно-голубым. Голубым двадцатого века.

Она покачала головой нет, дважды, мол, мне, наверное, не следует этого делать, и когда она обернулась, подозрительно глядя себе за спину, её волосы взметнулись. Нет, они хлынули по её спине, они пролились по её спине, они скатились по её спине в чём-то очень похожем на замедленную съёмку, оттуда, где я стоял.

Мэри?

— Но я должен, — сказал я ей — она из всех людей должна была понять, — моё исследование, видишь? — и затем я посмотрел вниз, девять этажей, в то, почему мне не оставили иного выхода, кроме крыши: потому что это подтверждало мою теорию.

Все мои заметки лежали внизу, на столе.

Всё, что нужно теперь миру, — это моё тело.

Меня встретят с конфетти-парадом за то, что это докажет.

— Это наука, — сказал я через дорогу той женщине, как лучший секрет на свете, а потом я посмотрел дальше, за неё, на её теневую копию, стоящую у стены её квартиры, её убитого близнеца, который не отбрасывал тени, и она увидела, что я смотрю, оскалила зубы так, что мне пришлось отвернуться. Потому что их было слишком много. Потому что её рот был слишком широк. Потому что не было объяснения.