Чтение онлайн

Она медленно прошлась вдоль строя, глядя им в глаза. Кто-то отводил взгляд, кто-то смотрел со слепой ненавистью.

— Некоторые из вас умрут. На самом деле, умрут многие. Но будут и такие, кто сумеет выжить. Те, кто заслужит рев толпы, славу, деньги и свободу. Поверьте мне, всё это гораздо лучше, чем сдохнуть от чахотки в каменоломне или пропускать через себя по двадцать вонючих мужиков в день в каком-нибудь портовом лупанарии, без единой надежды на просвет. Здесь ваша жизнь и смерть будут принадлежать только вам и вашему клинку. На сегодня всё. Вас вымоют, накормят кашей и разведут по казармам. Завтра на рассвете мы начинаем.

Мурена подала знак надсмотрщикам, и те с криками погнали рабынь в сторону бань.

Воительница повернулась, собираясь вернуться в тень портиков, как вдруг заметила еще одну фигуру, стоявшую чуть поодаль, в тени старого платана.

Мурена замерла. Это была девушка лет двадцати с небольшим, и она совершенно не вписывалась в пейзаж лудуса. На ней была дорогая стола из тончайшего египетского льна, поверх которой был наброшен легкий шелковый плащ. Волосы были уложены в замысловатую, модную прическу, а на тонких запястьях тускло поблескивали золотые браслеты в виде змей. У нее было холеное, высокомерное лицо истинной римской патрицианки — кожа, не знавшая ни солнца, ни тяжелой работы.

Девушка сделала шаг навстречу Мурене.

— Меня зовут Валерия Руфина, — произнесла она спокойно, без тени страха. Ее выговор был безупречно столичным. — И я тоже собираюсь здесь обучаться. В котором часу я должна завтра вернуться?

Мурена уставилась на нее, а затем издала короткий, презрительный смешок.

— Должно быть, у тебя слишком скучная жизнь, птичка, если ты решила податься в гладиаторы, — Мурена скрестила руки на груди, с издевкой разглядывая богатые одежды. — Нет, я, конечно, слышала про таких… Скучающие сенаторские дочки, ищущие острых ощущений, ауктораты, продающие себя арене от пресыщенности. Но вживую вижу впервые. Ты хоть понимаешь, куда пришла? Зачем тебе это нужно?

— Это не твое дело, — ровным, ледяным тоном ответила Валерия. — Я щедро плачу твоему хозяину Макрину. И я готова платить лично тебе, сверх того. Твое дело — обучать меня. И не задавать лишних вопросов.

— Вот как? — Мурена склонила голову набок. — И почему я? Судя по твоей золотой чешуе, ты могла бы нанять себе лучшего частного учителя в Риме. Какого-нибудь отставного преторианца, который учил бы тебя махать палкой в тени твоего собственного сада.

— Ты продолжаешь задавать дурацкие вопросы, — Валерия вздернула изящный подбородок. — Я видела тебя вчера на арене. Ты лучшая из всех, кого я видела. Поэтому я хочу учиться у тебя.

Без малейшего предупреждения, без единого изменения в выражении лица, Мурена выбросила вперед правый кулак.

Удар был направлен точно в идеальный римский нос. Это был не тренировочный тычок, а жестокий, вколачивающий удар, способный сломать кость.

В самую последнюю долю секунды Валерия инстинктивно дернула головой в сторону. Полностью уйти от удара она не успела — жесткие костяшки Мурены вскользь чиркнули ее по скуле, содрав кожу и оставив мгновенно наливающийся кровью кровоподтек. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах, ее глаза расширились от шока, а рука метнулась к ушибленному лицу.

Мурена медленно опустила кулак и удовлетворенно кивнула.

— Для начала неплохо. Рефлексы есть. Большинство столичных дур даже не успели бы моргнуть.

— Я росла в доме с тремя старшими братьями, — сквозь зубы процедила Валерия, вытирая пальцем выступившую на скуле каплю крови. В ее глазах не было слез, только злая искра.

— Ладно, — бросила Мурена. — Ты принята. Отправляйся в казарму к остальным.

Валерия опешила. Ее высокомерие дало трещину.

— Что?!

— Глухая, что ли? — Мурена шагнула к ней вплотную, нависая над патрицианкой и обдавая ее запахом пота и жесткой кожи. — Если хочешь у меня учиться — будешь жить и ночевать здесь. Вместе со всеми. А ты как думала? Будешь спать дома в Риме, на мягкой постельке из лебяжьего пуха, а в лудус приходить, как в школу поэзии? Фигушки. Те грязные шлюхи и рабыни, которых ты только что видела — это твои будущие соперницы на арене. Или твои напарницы в строю. Ты должна привыкнуть к их запаху, изучить их повадки. Ты будешь жрать ту же ячменную кашу, что и они. Ты будешь спать на соломе. Иногда у нас будут внезапные ночные тренировки… Я, вообще-то, не должна была этого говорить, это сюрприз, но плевать, это всё равно будет для тебя сюрпризом, потому что я могу поднять вас этой ночью, а могу через две. Суть в одном: хочешь учиться у меня — забываешь, что ты Валерия Руфина. Ты живешь в лудусе, дышишь лудусом и испражняешься по расписанию лудуса. Таковы мои правила.

Валерия молчала. Ее грудь тяжело вздымалась. Было видно, как в ней борются патрицианская гордость и какое-то темное, маниакальное упрямство, которое привело ее сюда.

— Ладно, — наконец выдохнула она. — Я согласна.

— И не «ладно, я согласна», — рявкнула Мурена, ее голос хлестнул, как бич. — А «слушаюсь, докторе»! Сегодня я прощаю твою тупость. А завтра за подобную дерзость получишь подзатыльник, а то и плетей. Проваливай в баню, пока там осталась горячая вода.

Валерия стиснула зубы.

— Слушаюсь… докторе, — выдавила она из себя и, круто развернувшись, направилась в сторону рабских бараков, волоча за собой по пыли дорогой шелковый плащ.

Мурена осталась стоять в тени платана, задумчиво глядя вслед удаляющейся фигуре аристократки. Ее губы тронула холодная, расчетливая улыбка. Интересно, подумала она, получится ли из этой взбалмошной римлянки преданный и надежный солдат?

Ведь Мурена не собиралась просто так тратить время в этом вонючем лудусе. Она собиралась сколотить из этих сломанных, отчаявшихся девушек нечто гораздо большее, чем просто труппу гладиаторов, дерущихся на потеху пьяной толпе. Она смотрела на них и видела ядро своей будущей гвардии. Армии преторианок, которые будут преданы только ей одной. Армии, которая однажды вонзит нож в спину узурпаторам и вернет трон истинной династии Северов.

То есть ей. Последней выжившей из крови пунийских царей.

Полумрак подтрибунного туннеля казался густым и липким. Мурена стояла у закрытой решетки Северных врат, чувствуя, как холодный металл золотой маски впивается в ее разгоряченную кожу. Это был последний день Игр. Финальный аккорд десятилетнего юбилея великой бойни. И она была его кульминацией.

Ее обнаженное тело, натертое маслом, мерцало во мраке бронзовым золотом. В левой руке она привычно сжимала тяжелую сеть, в правой — укороченный гладиаторский трезубец. Несмотря на весь свой опыт, Мурена чувствовала, как в животе сворачивается ледяной ком волнения. Ей предстоял заключительный поединок — величайшая честь для гладиатора и величайшая опасность. Эдитор держал имя ее противника в строжайшем секрете. Она выходила в слепую.

Снаружи амфитеатр ревел так, словно собирался разорваться на куски. Великая чаша была забита до отказа; люди сидели в проходах, висели на ограждениях и теснились на самых верхних, деревянных ярусах. Обычно дисциплинированный Альбин не терпел подобных нарушений порядка, но сегодня он закрыл на это глаза. Ставки на финальный бой достигли астрономических высот — патриции ставили на кон свои виллы, а плебеи — последние медные ассы.

В императорской ложе — пульвинаре — собралась вся семья Клодиев. Альбин возлежал на центральном месте, по бокам от него расположились сыновья, Публий и Фауст, а чуть поодаль — Октавия с мужем Постумом. За их спинами, в тени колонн, застыли высшие командиры, приглашенные разделить триумф. Среди них был и Квинт Арторий. Легат сохранял на лице маску ледяного спокойствия, подобающую римскому генералу, но его побелевшие костяшки пальцев, сжимавшие эфес меча, выдавали его с головой.

Никто не замечал напряжения Артория. Кроме одного человека. Октавия, вальяжно откинувшись на подушки, практически бесстыдно, плотоядно пялилась на сурового британского легата. Ее темные глаза скользили по его широким плечам и мужественному профилю с откровенным, порочным голодом. Ни ее муж Постум, увлеченно смотревший на арену, ни поглощенные своими мыслями братья не видели этой безмолвной, хищной игры.

Император медленно поднялся со своего ложа. Он поднял руку, и рев пятидесяти тысяч глоток начал стихать, пока не превратился в напряженный, звенящий шепот, а затем и вовсе оборвался.