Чтение онлайн

Когда они вышли из воды, рабыни обернули их в пушистые льняные полотенца, а затем принесли одежду. Для Мурены приготовили тунику из тончайшего, легкого, как паутина, персидского шелка цвета ночного неба. Ткань струилась по телу, лаская кожу.

— Такой роскошной одежды у меня никогда не было, — искренне произнесла Мурена, разглядывая золотую вышивку на подоле.

— Это подарок. Считай, что ты его заслужила, — небрежно отмахнулась Октавия, облачаясь в похожую тунику кроваво-красного цвета.

Они устроились на ложах друг напротив друга. Новые рабыни, словно тени, бесшумно накрыли низкий столик из цитрусового дерева: жареные перепела, фрукты во льду, устрицы, свежий хлеб и кувшины с холодным вином.

— Угощайся, — приказала Октавия.

В животе у Мурены сводило от голода — в лудусе перед боем не кормили, чтобы рана в живот не привела к мгновенному заражению. Запах жареного мяса сводил с ума. Но она изо всех сил пыталась сохранить достоинство. Она не станет набрасываться на еду, как голодный цепной пес. Мурена брала еду двумя пальцами, откусывала небольшие порции, тщательно пережевывая, хотя ей хотелось заглотить перепела целиком. Октавия, лениво потягивая вино, внимательно следила за каждым ее движением, подмечая эту сдерживаемую животную ярость, но на сей раз никак это не прокомментировала.

— Что ж, пора поговорить о деле, — произнесла принцесса, отставляя кубок. — Буду говорить прямо, Юлия Доната. Ты не должна возвращаться в лудус к этому пропахшему чесноком Макрину. Ты переезжаешь ко мне.

Мурена, как раз поднесшая ко рту кусок хлеба, замерла. Она даже слегка поперхнулась, изображая искреннее удивление.

— В каком смысле, госпожа?

— В самом прямом, — Октавия подалась вперед. — Завтра мой отец уводит легионы на Восток. Рим — опасный город. Улицы полны шпионов, недобитых сторонников старых династий и просто жадного отребья. Даже для принцессы — дочери императора — здесь бывает неуютно. Мне не помешает надежный, верный человек, который всегда будет рядом. Тот, кто мастерски владеет мечом, копьем… или трезубцем.

— Госпожа, — Мурена скромно опустила глаза. — К вашим услугам вся преторианская гвардия. Тысячи отборных клинков. А я всего лишь бедная девушка, гладиатор…

— Оставь это, не прибедняйся, — фыркнула Октавия. — Во-первых, преторианцы подчиняются префекту, а префект — моему мужу. А во-вторых… преторианцы — всего лишь мужчины. Ты лучше, чем кто-либо другой в этом Городе, знаешь, какой это несерьезный противник — мужчины, когда дело доходит до настоящей схватки. Они предсказуемы. Они думают членом, а не головой.

Перед мысленным взором Мурены мгновенно всплыли глаза умирающего македонца Ксантоса и его молниеносный, смертоносный выпад, который едва не стоил ей жизни. Несерьезный противник, мысленно хмыкнула она.

Но вслух Мурена внезапно презрительно фыркнула, идеально отыгрывая предложенную роль:

— Да, госпожа. Вы абсолютно правы. Они неповоротливы и слишком самоуверенны.

— Вот именно, — удовлетворенно кивнула Октавия. — У тебя будет своя комната в этом дворце. Собственные рабыни. Каждый день ты будешь есть то же, что ешь сейчас. И деньгами я тебя не обижу. Золота у меня больше, чем песка на той арене.

Мурена выдержала паузу, словно взвешивая предложение.

— Только полная идиотка откажется от такой щедрости, Божественная, — наконец произнесла она. — Разумеется, я согласна служить вам. Но… если госпожа не против, я бы всё-таки хотела вернуться в лудус. На некоторое время.

Брови Октавии удивленно поползли вверх.

— Зачем? Неужели скучаешь по казарменной баланде?

— Один надежный меч, не знающий жалости, — это хорошо, — вкрадчиво начала Мурена, глядя прямо в черные глаза принцессы. — Но что скажет Божественная Октавия, если через пару месяцев я приведу ей целый десяток таких мечей? Мечей, которые будут сжимать женские руки. Я видела там свежее мясо. Из них можно выковать элитную гвардию, преданную только вам. Ни один мужчина в Риме не будет ожидать удара от красивой рабыни.

Октавия замерла. Она медленно переваривала услышанное. Затем на ее красивом, порочном лице расплылась широкая, хищная улыбка. Личная армия амазонок в сердце Рима. Это было в ее вкусе.

— Да, — прошептала она, и в ее глазах зажегся маниакальный огонек. — Мне определенно нравится эта идея. Ты умна, девочка. Хорошо. Завтра утром мои люди с почетом отвезут тебя в твой лудус. И я дам тебе столько золота, чтобы Макрин плясал под твою дудку.

— А почему не сейчас? — изобразив легкое непонимание, спросила Мурена.

Октавия запрокинула голову и бархатисто рассмеялась.

— А еще говоришь, что не дура, глупенькая.

Принцесса медленно, не сводя с нее горящего взгляда, потянула за край своей красной туники и сбросила ее на пол, вновь оставаясь совершенно обнаженной. Она перебралась на ложе Мурены, грациозно, как пантера, надвигаясь на нее.

— Потому что до утра еще далеко, — прошептала Октавия, ее горячее дыхание коснулось губ Мурены. — И я хочу посмотреть, что еще ты умеешь делать, кроме как размахивать железками и убивать тупых мужиков.

Мурена не стала отвечать. Она подалась вперед и впилась в губы принцессы жадным, властным поцелуем, беря инициативу в свои руки. Туника из персидского шелка полетела на пол.

Это не было похоже на ее дикие, полные животной первобытной страсти ночи с Арторием. Это была изощренная, развратная игра двух хищниц на шелковых простынях дворца. Они сплелись в клубок из бронзы и алебастра. Октавия стонала, выгибаясь под сильными, покрытыми мозолями руками гладиатора, упиваясь грубостью Мурены. А Мурена, погружаясь в эту сладкую, порочную бездну, с холодным расчетом понимала, что только что она не просто переспала с дочерью своего заклятого врага — она проникла в самое сердце Империи, и теперь яд ее мести потечет по венам дома Альбинов беспрепятственно. До самой глубокой ночи триклиний наполняли лишь плеск воды в бассейне, тяжелое дыхание и стоны неприкрытой, разнузданной страсти.

Роскошная повозка из темного полированного дерева, запряженная четверкой белоснежных лошадей, мерно покачивалась на каменных плитах Латинской дороги, унося Мурену прочь от Рима. Утопая в мягких шелковых подушках, она задумчиво вертела в руках гладкую рукоять своего деревянного рудиса. Ночь во дворце Альбинов оставила после себя привкус сладкого вина, дорогого парфюма и опасности, от которой стыла кровь.

— Боги, — прошептала она в полумрак кабины, глядя на проносящиеся мимо кипарисы. — Кто бы вы ни были — пунийский Баал или римский Марс… если вы действительно направляете мою руку, то просто продолжайте в том же духе. Дайте мне время. А уж я в долгу не останусь. Я напою ваши алтари такой кровью, что вам хватит на тысячу лет.

У тяжелых деревянных ворот лудуса в Пренесте ее уже ждал Макрин. Опираясь на суковатую трость, ланиста хмуро наблюдал, как из остановившейся роскошной повозки грациозно спускается его лучшая воительница.

— И где же ты пропадала? — проворчал он, скрестив руки на груди. — Эдитор прислал вестника с твоим гонораром еще вчера, а тебя и след простыл.

Мурена надменно вздернула подбородок, скопировав ту высокомерную патрицианскую мину, которую в совершенстве освоила Валерия.

— Я теперь свободная гражданка Рима, Макрин. Я больше не обязана отчитываться перед тобой, с кем я сплю и где провожу ночи.