Чтение онлайн

Он сжал кулак так, что костяшки побелели.

— Мы пройдем всю Парфию насквозь. Мы выжжем их города, мы разрушим их храмы огнепоклонников, мы перебьем их знать и обратим их народ в рабов. Мы сотрем их империю с лица земли так же безжалостно, как Александр Великий стер древнюю Персию! Их жалкие сатрапии станут новыми провинциями Рима, а наши границы отодвинутся до самого Инда. Там, где Александр остановился, мы воздвигнем легионные лагеря!

— Тридцать легионов готовы, Божественный, — поднялся Луций Вивий, чье лицо в неверном свете масляных ламп казалось вырубленным из гранита. — Осадные машины собраны в Сирии. Склады в Антиохии ломятся от зерна и соленого мяса. Мои центурионы только и ждут приказа, чтобы вцепиться парфянам в глотку.

— Моя тяжелая кавалерия, десять тысяч закованных в сталь катафрактов, ждет в горных долинах, — мягким, вкрадчивым голосом произнес Тиридат Армянский, поглаживая эфес своего богато украшенного кинжала. — Как только римские орлы пересекут Евфрат, мы ударим им во фланг через горы Загроса. Царь царей захлебнется собственной кровью раньше, чем успеет собрать свои армии.

— Пустыня на нашей стороне, государь, — добавил Абгар, почтительно склонив голову в тюрбане. — Мои проводники знают каждый колодец. Мы проведем ваши легионы там, где парфяне ждут лишь смерти от жажды.

Альбин удовлетворенно кивнул. Энергия, исходившая от него, казалась осязаемой, она электризовала воздух в зале.

— Прекрасно. Вот мой приказ. Как только Игры завершатся, вы все покинете Рим. Вы вернетесь в свои провинции открыто, с помпой, как ни в чем не бывало. Вы будете устраивать пиры и раздавать хлеб. А на следующую ночь после вашего прибытия… вы вскроете пакеты с печатями, которые получите сегодня. И отдадите приказ о выступлении. Точки сбора уже назначены. Зевгма. Самосата. Дура-Европос. Мы обрушимся на них одновременно, как гнев Юпитера. Эта Империя не терпит равных. В мире есть место лишь для одного солнца, и это солнце — Рим. Мы не можем потерпеть поражение, ибо наша воля — это закон для самой судьбы. Ступайте. Готовьтесь к крови.

Военный совет закончился коротким, слаженным салютом. Один за другим военачальники и цари покидали черный зал, их тени скользили по мрамору, как призраки грядущей бойни.

Вскоре Альбин остался один.

Тишина обступила его, но в ушах императора все еще звучал лязг оружия и поступь марширующих легионов. Он медленно подошел к центру зала.

Весь пол здесь представлял собой колоссальную, невероятной работы мозаику, изображающую карту известного мира. Океаны были выложены из переливающегося перламутра и темно-синего лазурита. Территория Римской Империи, от туманной Британии до горячих песков Египта, сияла глубоким, насыщенным цветом тирского пурпура — кубиками из драгоценного порфира, отполированного до зеркального блеска.

А восточнее, за извилистой нитью Евфрата, раскинулась Парфия. Земля древнего врага была выложена из осколков зеленого малахита и желтого золота — цвет роскоши, богатства и чуждой, варварской гордыни.

Альбин долго смотрел на это золотисто-зеленое пятно. Дыхание его стало тяжелым, в груди колотилось темное предвкушение. Он медленно поднял правую ногу. На императоре были не легкие сандалии патриция, а тяжелая военная калига, подбитая толстыми железными гвоздями.

С резким, яростным выдохом Альбин обрушил подкованный каблук в самый центр Парфянского царства.

Раздался сухой, трескучий звук. Драгоценный малахит не выдержал. Тонкие, как паутина, трещины брызнули во все стороны от железного шипа, раскалывая надвое золотой Ктесифон, уродуя земли Востока и навсегда разрушая гладкую поверхность чужого мира. Император стоял на изувеченной мозаике, и в тишине зала было слышно лишь его хриплое, хищное дыхание.

Тяжелые бронзовые двери императорского дворца бесшумно закрылись, отсекая гулкое эхо шагов. Квинт Арторий, легат Двадцатого Валериева Победоносного легиона, вдохнул ночной воздух Рима. Ему было тридцать два года, но седина уже тронула его коротко стриженные виски, а шрамы на лице выдавали человека, чья молодость прошла не в философских садах, а в грязи и крови варварских рубежей. В его жилах текла кровь романизированной британской знати, суровая и холодная, как туманы Эборакума.

Спустившись с Палатина, Арторий твердым, размеренным шагом легионера направился к Каринам — респектабельному кварталу утопающих в зелени вилл, где традиционно останавливалась высшая военная знать. Но, миновав Священную дорогу и углубившись в лабиринт переулков, легат внезапно изменил маршрут. Он накинул на голову край своего темного походного плаща, дважды свернул в глухие, не освещенные факелами тупики, профессионально проверяя, нет ли за ним слежки, и быстрым шагом направился на север. Его путь лежал в Субуру — шумный, многоликий и вечно не спящий район, где селился римский средний класс: ремесленники, торговцы, вольноотпущенники и те, кто предпочитал не привлекать к себе лишнего внимания.

Вскоре Арторий нырнул в узкую, провонявшую мочой и гнилой капустой подворотню. Это был черный ход таверны «Сломанный Пилум». Сквозь толстые стены первого этажа глухо доносился рев толпы — завсегдатаи неистово пропивали сестерции, выигранные сегодня на невероятных гладиаторских боях. Звон кубков, ругань и пьяный хохот сливались в единый звериный гул. Игнорируя этот хаос, легат бесшумно скользнул по старой деревянной лестнице на второй этаж.

Он толкнул неприметную дверь в самом конце коридора, вошел в темную комнату и тут же задвинул за собой тяжелый железный засов.

У единственного окна, сквозь которое в комнату сочился тусклый лунный свет, стояла фигура в темном плаще. Услышав звук засова, она стремительно обернулась. Тяжелая ткань соскользнула с ее плеч, и густые, иссиня-черные волосы рассыпались по спине. Это была молодая женщина. Вблизи, без золотой маски и театрального освещения арены, ее лицо казалось просто миловидным, без той пугающей божественной безупречности, которую она излучала днем. У нее была смуглая, бронзовая кожа уроженки южных провинций — возможно, Сирии или Египта. Если присмотреться, можно было заметить, что переносица ее когда-то была сломана и срослась не совсем ровно. Этот едва заметный изъян придавал ее лицу хищное, дерзкое выражение и делал ее голос чуть более низким и хрипловатым, чем обычно бывает у женщин.

Они бросились друг к другу, словно два изголодавшихся зверя. Их тела столкнулись в темноте, руки жадно обхватили спины, губы слились в грубом, отчаянном поцелуе, в котором было больше первобытного голода, чем нежности. Арторий впился пальцами в ее волосы, она с силой прижалась к его груди, покрытой жесткой кожей доспеха.

— Мурена… — хрипло выдохнул он, отрываясь от ее губ и называя ее тем простым, грубым прозвищем рабыни, которое она носила с самого детства, задолго до того, как стала легендой.

— Квинт, — она улыбнулась, блеснув белыми зубами в полумраке, и провела ладонью по его небритой щеке.

— Я видел тебя сегодня на арене, — сказал он, тяжело дыша, его руки все еще нервно блуждали по ее спине, словно проверяя, действительно ли она цела. — У меня сердце пару раз чуть не остановилось. Клянусь богами, когда этот кельт замахнулся на тебя мечом…

Мурена тихо рассмеялась. Из-за сломанного носа ее смех прозвучал с легким, бархатистым присвистом.

— Неужели ты думал, что мне что-то угрожало?