Чтение онлайн

Рим снова победил. Победил красиво, жестоко и безоговорочно.

В императорской ложе Альбин откинулся на спинку кресла, задумчиво вертя в руках тяжелый кубок с фалернским вином. Песок внизу был похож на бойню, зрители надрывали глотки в исступленном экстазе, славя императора.

Альбин медленно повернул голову к стоявшему поодаль эдитору — распорядителю игр, бледному, худощавому человеку с нервно дергающимся веком.

— Поразительно, — процедил император, и в его голосе не было ни капли веселья. — Ты бросил на песок мясо, кровь, железо и даже этих африканских тварей. Но скажи мне, почтенный… после того, как ты показал им смерть самого Карфагена, как ты еще надеешься чем-то удивить нас? Что может быть острее этого?

Распорядитель игр низко поклонился, так что его лысина блеснула в полумраке ложи.

— Я приложу все усилия, Божественный, — ответил он тихим, вкрадчивым голосом. — Поверьте, у меня в рукаве еще есть несколько сюрпризов, которые заставят Вечный Город содрогнуться.

Альбин усмехнулся, но глаза его оставались холодными.

— Ладно. Посмотрим.

Император величественно поднялся с ложа, шагнул к краю пульвинара и поднял руку. Рев пятидесяти тысяч глоток мгновенно стих, сменившись благоговейной тишиной. Оставшиеся в живых «легионеры», с ног до головы покрытые чужой кровью и грязью, подняли свои окровавленные гладиусы в традиционном салюте.

— Вы сражались, как истинные сыны Рима! — голос Альбина, усиленный акустикой амфитеатра, разнесся над ареной. — Сегодня боги сыты, а тени наших врагов вновь низвергнуты в Тартар! Я дарую победителям жизнь и свободу, а вам, добрые римляне, я приказываю отдыхать и праздновать! На сегодня игры закрыты. Возвращайтесь завтра. Завтра… песок снова станет красным!

Толпа взорвалась новым, оглушительным ревом, а император, не оглядываясь на арену, повернулся и скрылся в прохладном полумраке своей ложи.

Второй день Игр обрушился на Рим удушливым маревом. Великий Амфитеатр, казалось, еще не остыл от вчерашней бойни; желтый песок, хоть его и щедро присыпали свежим слоем, источал тяжелый, густой дух пролитой крови, мускуса и смерти. Утренние «разогревочные» поединки — травля ливийских пантер и вялые схватки осужденных преступников, вооруженных лишь тупыми мечами, — лишь раздразнили аппетит толпы. Пятьдесят тысяч зрителей изнывали от жажды зрелищ, требуя чего-то, что могло бы перебить вчерашний триумф над карфагенскими слонами.

В императорской ложе Клодий Альбин скучающе подпирал щеку кулаком, украшенным перстнями. Сегодня он был облачен в легкую шелковую тунику; жара стояла такая, что даже рабы с огромными опахалами из павлиньих перьев не могли разогнать спертый воздух.

— Твои игры начинают утомлять меня, эдитор, — бросил император, не глядя на распорядителя. — Кровь ради крови — удел варваров. Римлянам нужно искусство.

— Божественный, — эдитор низко поклонился, и на его бледном лице заиграла нервная, предвкушающая улыбка. — Искусство уже ждет у Северных врат.

Запели трубы, их чистый, высокий звук разрезал гул амфитеатра. Тяжелая решетка со скрежетом поползла вверх. На залитый беспощадным солнцем песок вышел одинокий боец, с ног до головы закутанный в широкий, грубой шерсти плащ цвета ночного моря. Фигура неспешно, с пугающей грацией хищника, дошла до центра арены и остановилась, повернувшись к императорской ложе.

Пальцы незнакомца легли на бронзовую фибулу у ключицы. Щелчок — и тяжелая ткань скользнула на песок.

Амфитеатр ахнул. Единый, слитный вздох пятидесяти тысяч глоток пронесся над трибунами, сменяясь гробовой, звенящей тишиной.

Это была женщина. И она была абсолютно, первозданно обнажена.

Альбин невольно подался вперед, его пальцы впились в резные подлокотники кресла. Ему доводилось видеть на арене гладиатрикс — мужеподобных девок из Британии или Фракии, сражавшихся в набедренных повязках и тяжелых доспехах, с грудями, перетянутыми кожаными ремнями. Но то, что стояло сейчас перед ним, было насмешкой над самой сутью гладиаторских боев и одновременно их высшим, самым порочным воплощением.

Ее тело было безупречным шедевром анатомии: длинные, мускулистые ноги, крутые бедра, плоский живот с едва заметным рельефом мышц, высокая, упругая грудь. Ее кожа, натертая благовонным маслом, отливала темной, полированной бронзой, словно она была дочерью самого солнца и пустыни. Густые, иссиня-черные волосы тяжелой волной рассыпались по плечам и спине, контрастируя с хищным блеском золота на ее лице. Вместо шлема на ней была глухая золотая маска, повторяющая черты невозмутимой богини; лишь в узких прорезях для глаз мерцала непроницаемая тьма. В правой руке она сжимала короткий, зазубренный трезубец, а в левой — тонкую сеть с вплетенными свинцовыми грузилами. Ретиарий. Самый уязвимый класс бойцов на арене. А она не имела даже наплечника-галеруса. Лишь голое, совершенное мясо против стали.

Заскрежетали решетки Южных врат. На арену с гиканьем и грубым смехом вывалились шестеро гладиаторов. Это были матерые убийцы, ветераны лудусов: закованный в броню мурмиллон с огромным щитом-скутумом; верткий фракиец с кривым мечом-сикой; гигантский, покрытый синей татуировкой кельт с тяжелым рубящим клинком; чернокожий эфиоп-секутор в глухом шлеме и еще двое бойцов с легкими копьями. Увидев свою противницу, они остановились. По арене разнесся их издевательский гогот, кто-то отпустил сальную шутку, которую радостно подхватили нижние ряды трибун.

Они думали, что это подарок. Жертва для их забавы.

Кельт с ревом бросился вперед, занося свой длинный меч, намереваясь, видимо, оглушить женщину плашмя и утащить в пыль. Это была его последняя мысль.

Воительница в маске не стала отступать. Она скользнула ему навстречу, низко припав к песку, как змея. Меч кельта рассек пустой воздух. Ее рука с сетью взметнулась вверх, свинцовые грузила хлестнули варвара по глазам, ослепляя его на долю секунды, а трезубец в правой руке коротким, безжалостным тычком вошел ему под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга.

Кельт рухнул, как подрубленный дуб. Толпа взвыла от потрясения.

Остальные пятеро бросились на нее разом, уже не смеясь. Начался танец, от которого у Альбина пересохло в горле. Это не было похоже на обычный гладиаторский бой; это была смертоносная, эротическая хореография. Женщина двигалась с невероятной скоростью, ее обнаженное тело изгибалось под немыслимыми углами, уходя от лезвий на волосок. Пот и чужая кровь брызгали на ее бронзовую кожу.

Фракиец ударил сикой, метя в живот. Она сделала сальто назад, опираясь левой рукой о песок, и, находясь в воздухе, выбросила сеть. Снасть опутала ноги фракийца, он повалился навзничь, и женщина, приземлившись, босой ногой наступила ему на горло с такой силой, что раздался влажный хруст ломающихся хрящей.

Мурмиллон и эфиоп зажали ее с двух сторон. Отразить удар тяжелого меча мурмиллона трезубцем было невозможно. Воительница отбросила свое оружие. Нырнув под щит римлянина, она оказалась с ним вплотную, ее голая грудь скользнула по холодному металлу его панциря. Из-за пояса убитого фракийца она выхватила его кривую сику и вонзила мурмиллону точно в подмышку — туда, где броня не защищала плоть. Мурмиллон взревел, выронив свой скутум. Женщина подхватила тяжелый щит левой рукой, использовав его как трамплин: она оттолкнулась босой ногой от умбона, взмыла в воздух и обрушилась на огромного эфиопа. Ее колени сжали шею гиганта в стальных тисках, а рука с зажатой сикой трижды ударила его в щели шлема. Они рухнули вместе, но поднялась только она.