Чтение онлайн

Особенно страшная картина открылась на центральном участке. Здесь огненный вал сделал свою работу слишком хорошо — от первых линий обороны осталось лишь месиво из земли и человеческих останков. Наши штурмовики продвигались почти без потерь, лишь изредка сталкиваясь с одиночными очагами сопротивления.

К полудню прорыв достиг пяти километров в глубину. Танки Сретенского, наконец переправившиеся через Одер, довершили начатое. Их стальные клинья врезались во фланги ещё державшихся немецких узлов сопротивления, ломая последнюю волю к обороне.

Но самым страшным было даже не это. Страшнее всего оказались глаза пленных немцев — стеклянные, пустые, непонимающие. Они ещё не пришли в себя после артналёта, не осознали масштабов катастрофы. Их импозантные мундиры были покрыты грязью и кровью, а дрожащие руки беспомощно поднимались вверх при виде наших солдат.

К вечеру стало ясно — Одерская твердыня пала. Там, где ещё утром стояла неприступная оборона, теперь зияла брешь шириной в двенадцать километров. Наши войска рвались в оперативный простор, обходя уцелевшие гарнизоны и небольшие крепости. В будущем их придётся задавить другими силами, которые шли за штурмовыми группами. Нужно было забрать под себя больше земель, больше дорог, перерезать возможность немцам подпитывать подкрепления всё новыми и новыми силами.

Я стоял на только что наведённом мосту и смотрел на запад. Где-то там лежал Берлин. И теперь ничто не могло остановить русские войска на пути к нему. Но больше всего запомнился не этот момент. Запомнился первый час атаки, когда штурмовики бросились на вражеский берег под прикрытием огненного вала. Запомнились их лица — не героические, не прекрасные, а страшные в своей решимости. Лица людей, шагнувших в ад и победивших его.

Наши полки рвались дальше, готовясь расширять фронт на север. Нужно было завладеть Одером по обе стороны. Приходилось двигаться на север, пробиваясь по набитым пехотой окопам. Это было тяжело — немцы смогли очнуться от нападения и принялись налаживать оборону. Мы смогли отвоевать десятки квадратных километров, насыщая оперативный простор всё новыми подразделениями пехоты и казацкой кавалерии. Дни и недели тянулись в боях, и наступление постепенно затормаживалось.

Нельзя сказать, что противник бежал. Каждый немецкий гарнизон, каждый, кто имел возможность держать оружие, сразу вступал в сражения. На какой-то короткий промежуток времени войны они не имели централизованного снабжения, подвоза боеприпасов и подкреплений, но всё равно могли нанести потери русским полкам, которые часто не дожидались подходов резервов, отправляясь в бесконечное наступление. Так подразделения, иногда целыми полками, оказывались в окружении. Это была ошибка, страшная и приносящая множественные потери нашей армии.

Наступление было остановлено через полторы недели. Мы смогли взять несколько больших и малых городов, сумели выдержать несколько тяжёлых сражений и потеряли десятки тысяч человек. Сражение за Одер продлилось всего четверть года, но в конце июня закончилось. Нашей армии, несмотря на недавнюю крупную победу, сделали щелчок по носу.

До самых крайних предместий Берлина оставалось не более семидесяти километров. Расстояние такое сложно было назвать большим. При необходимости и отсутствии достаточного числа войск, танковая дивизия была способна пройти его всего лишь за сутки, но сейчас нужно было остановиться, чтобы восстановить порядки, устроить позиции и навести нормальные мосты через Одер. Конечно, можно было перевозить машины множественными понтонными переправами, но нормальные мосты позволили бы протянуть и соединить захваченные территории со всей Россией железными дорогами. Что-что, а поезда смогут обеспечить войска достаточным числом боеприпасов для начала следующего наступления.

Три дня я объезжал новые позиции, изучая только что захваченные территории. То, что я увидел, заставило кровь стынуть в жилах. Немцы не просто отступали — они методично превращали каждую деревню, каждую высоту, каждый перелесок в неприступную крепость.

Немецкие инженеры работали с бешеной энергией. Там, где неделю назад были мирные поля, теперь змеились линии траншей в три-четыре ряда. Каждую высоту увенчали бетонные доты с перекрёстным огнём. Дороги перекрыли противотанковыми ежами и минными полями. Даже лесные массивы превратили в ловушки — деревья подпиливали так, чтобы они падали при первом артобстреле, создавая непроходимые завалы.

Особенно впечатляла оборона на подступах к Шпандау. Здесь немцы использовали старые форты XIX века, модернизировав их под современную войну. Толстенные бетонные стены теперь прикрывали не только артиллерийские позиции, но и пулемётные гнёзда. А под землёй, как мне докладывали перебежчики, тянулись километры тоннелей, позволявших скрытно перебрасывать резервы.

Я стоял на колокольне полуразрушенной кирхи и изучал немецкие позиции через полевой бинокль. Каждый метр земли здесь говорил об одном — немцы будут драться до последнего. Они уже потеряли слишком много, чтобы сдаться без боя.

В этот момент ко мне поднялся запыхавшийся ординарец. Его лицо было бледным, а в руках дрожала телеграмма с красной пометкой «Срочно».

— Ваша светлость, — прошептал он, — из ставки. Бретань пала.

Я машинально взял бумагу, но цифры и так стояли перед глазами. Два дня назад британский десант высадился у Сен-Мало. Французы, измотанные месяцами непрекращающейся войны и блокады, не смогли оказать достойного сопротивления. Теперь весь полуостров был в руках англичан, а их флот беспрепятственно разгружал в захваченных портах новые дивизии.

Это меняло всё. Теперь немцы получали передышку — англичане неизбежно оттянут часть наших сил на запад. А Берлин… Берлин оставался недосягаемым, защищённым не только бетоном и сталью, но и новым раскладом сил.

Я ещё раз посмотрел в бинокль. Там, в дымке летнего дня, копошились немецкие солдаты, достраивающие очередной рубеж обороны. Они ещё не знали, что получили шанс. Но скоро узнают.

И тогда последний рывок на Берлин станет втрое кровавее.

Остаток дня я провёл, изучая карты и донесения. Ситуация складывалась хуже некуда. Франция, истекающая кровью, теперь получила новый фронт. Наши союзники продержатся от силы несколько месяцев. А значит, у Германии появляется шанс перебросить войска с запада на восток.

Вечером пришло новое донесение — итальянцы прорвали Альпийский фронт. Пусть на несколько километров, но прорвали. В ставке началась паника.

Я вышел на крыльцо штабного дома и закурил. Где-то на западе, за сотни вёрст, англичане праздновали победу. Где-то на юге итальянцы ликовали, входя во французские города. А здесь, под Берлином, начиналась новая фаза войны — фаза отчаяния и последних ставок.

Кабинет великого князя Александра Александровича был погружён в полумрак — тяжёлые бархатные шторы пропускали лишь узкие полосы солнечного света, которые ложились на карты, разложенные на огромном дубовом столе. Воздух был густ от табачного дыма и напряжения — здесь явно провели не один час в тяжёлых раздумьях.

Я вошёл, щёлкнув каблуками, но великий князь даже не поднял головы. Он сидел, ссутулившись над донесениями, его пальцы нервно барабанили по столу.

— Садись, Игорь Олегович, — наконец произнёс он, указывая на кресло напротив. Его голос звучал устало, но в нём чувствовалась стальная решимость.

Я молча опустился в кресло, ожидая продолжения. В комнате царила тягостная тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных напольных часов.

— Франция падёт, — внезапно заявил великий князь, поднимая на меня воспалённые от бессонницы глаза. — Максимум через два месяца. Плюс-минус месяц, но результат будет одинаковым.