Чтение онлайн

— Я и не предлагаю с кондачка наступать. Я понимаю, что немцы планируют продавить французов, но тем придётся самим терпеть, пока мы здесь не прорвёмся. Пересечём Одер — будет возможность наступать на Берлин, Щецин, Дрезден, Лейпциг.

— Тогда надо ставку уговаривать. Многие сейчас заинтересованы для того, чтобы ударить через Словению по Италии.

— А ты, я так понимаю, против?

— Именно. Нам придётся биться об Альпы в незнакомом регионе, тогда как итальянцы сражаются на своих землях. Далеко мы там пройти не сможем, но придётся много войск в месте сосредоточить, да и через Вену и Прагу атаковать сложно. Покамест эти страны официально нейтральны, но немцы уже сейчас мобилизовывают новые дивизии, а мы растягиваемся слишком сильно. Здесь ещё всё неплохо, — Сретенский обвёл взглядом комнату, подразумевая фронт с Германией в польских землях, — снабжение быстро доходит, а в Австрии и Чехии ещё нужно склады строить, наполнять их снабжением. Плюсом необходимо местное население к согласию привести, а это не столь просто, как бы этого нам хотелось. Есть у меня ощущение, что если там фронт и откроют, то не раньше, чем к середине осени. Понимаешь, что это будет означать?

— Что к тому моменту французов могут продавить либо немцы, либо итальянцы, либо британцы?

— Ты как всегда догадлив, Игорь Олегович, — он налил мне горячего чая в высокий стакан. — Только на итальянцев я бы не надеялся — они встали в Савойе и особо не смогли продавить франков на своём фронте, но отправили дополнительные дивизии на поддержку немцам. Сейчас наибольший шанс того, что британцы накопят силы — они уже сейчас используют свои острова как огромный аэропорт. Побережье Франции уже фактически разорено. Франки опасаются вытаскивать свой флот из портов, так что остаётся только терпеть. На воде у них успехи только против итальянцев. Похоже, что они растеряли всю свою доблесть в войнах между собой веке этак в пятнадцатом.

— Что будем делать?

— Придётся тебе договариваться с Александром Александровичем лично. Ты у него на весьма хорошем счету, так что нужно действовать, пока остальные полководцы не придумали чего ещё.

— Выезжать в ставку?

— Именно, — Сретенский улыбнулся. — Сейчас ты на хорошем счету у многих генералов за успешную операцию на Карпатах и в Венгрии. Нужно пользоваться своим авторитетом. Пусть ты и не генерал, но многие готовы будут поддержать, раз идея с легионерами из пленников сработала настолько хорошо.

— А сам в ставку не собираешься? Пока мы стоим по реке, то твоим танкам всё равно делать нечего. Все мосты разрушены, и пока мы новые не наладим, то «Турам» остаётся только на месте стоять.

Сретенский задумался. Его характер был не самым подходящим для дворянских и генеральских интриг, отчего старательно держался как можно дальше от ставки. Пока бронетанковым соединениям удавалось постоянно находиться в сражениях, у него было оправдание тому, что он не является на общий совет к великому князю и его брату императору. Теперь фронт стал статичным, в ход пошли дипломаты, которые навязывают правительствам постгабсбургских государств волю Москвы, а значит самому «танковому» князю придётся наконец прибыть к правителю с личным объёмным докладом.

— Не хотелось бы. Мне не нравится сидеть в этих душных кабинетах.

— Но нравится сидеть в душном танке? — я хмыкнул и сделал глубокий глоток чая.

— Ты не понимаешь — это другое. Впрочем, ты прав. Мне так или иначе нужно на поклон отправиться.

— Только не на танке. Я тебя умоляю.

Дорога в ставку заняла несколько часов. Мы ехали на бронированном автомобиле с конвоем из трёх грузовиков с пехотой и двух броневиков — роскошь, которую мне предоставили как «герою Карпат». Ландшафт за окном медленно менялся: сначала польские равнины с их аккуратными фермами и вырубленными лесами, потом первые признаки крупного города — учащающиеся деревни, железнодорожные развязки, склады с горючим, вытянувшиеся вдоль дороги.

Познань встретила нас стеной шума и движения. Город, ещё недавно бывший тихим провинциальным центром, теперь кишел войсками как потревоженный муравейник. Каждый перекрёсток охраняли казачьи патрули, на каждом углу стояли часовые с винтовками наперевес. По главным улицам беспрерывно двигались колонны грузовиков, повозок, броневиков — всё это создавало хаотичное, но удивительно слаженное движение.

Центральные кварталы превратились в один большой военный лагерь. На площадях разбили палаточные городки для вновь прибывающих частей. В скверах и парках стояли походные кухни, от которых тянулись очереди солдат с котелками. Возле каждого административного здания толпились офицеры связи, курьеры, штабные писаря — все куда-то спешили, что-то подписывали, о чём-то спорили и договаривались.

Самое сильное впечатление производил главный лазарет, развёрнутый в здании университета. Длинные очереди раненых растянулись на всю прилегающую улицу. Санитары непрерывно выносили носилки с окровавленными бинтами, врачи в залитых кровью халатах курили у входа, делая передышку между операциями. Через открытые окна доносились стоны и крики — звуки, ставшие привычным фоном этой войны.

Нас провели в бывший воеводский дворец, где теперь размещалась ставка главнокомандующего. Здание охраняли рослые гвардейцы в парадной форме, их сабли и кивера сверкали на солнце неестественной чистотой — словно островок старого мира среди военного хаоса. Внутри царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным постукиванием телеграфных аппаратов.

Ожидание затянулось на несколько часов. За это время я успел рассмотреть детали этого странного места, где решались судьбы миллионов. Потёртый ковёр с выгоревшими узорами. Портрет императора в золочёной раме, слегка перекошенный на стене. Массивные дубовые кресла, на которых отпечатались следы множества мундиров. И главное — атмосфера постоянного напряжения, словно воздух здесь был заряжен предчувствием важных решений.

Когда нас наконец пригласили в кабинет, первое, что бросилось в глаза — огромный дубовый стол, заваленный картами и донесениями. За ним сидел великий князь Александр Александрович, но как он изменился с нашей последней встречи! Его лицо осунулось, глаза покраснели от бессонницы, пальцы нервно барабанили по столу. Рядом стояли начальник штаба и несколько высших генералов — все с одинаково усталыми, напряжёнными лицами.

Кабинет был обставлен с показной простотой — никаких излишеств, только необходимое для работы. На отдельном столике стоял макет участка фронта вдоль Одера — крошечные фигурки солдатиков, орудий, танков. Кто-то явно проводил здесь долгие часы, продумывая варианты прорыва. На подоконнике лежала стопка книг — все на немецком, все по военному делу. Даже в ставке шла своя, невидимая война — война умов, стратегий, расчётов.

За окнами тем временем продолжалась обычная жизнь военного города. Где-то гремел оркестр, провожая на фронт новое пополнение. Где-то солдаты грузили ящики со снарядами в вагоны. Где-то медсёстры выводили на прогулку раненых, завёрнутых в серые одеяла. И над всем этим возвышался этот кабинет, где сейчас решалось — сколько ещё из этих людей увидят свои дома, а сколько останутся навсегда лежать в чужой земле.

Нас встретили сдержанно, но не без уважения. Сретенского знали все — его танковые рейды уже стали легендой. Ко мне отнеслись с любопытством — «тот самый князь Ермаков», создатель легионов, «освободитель Вены». Но за всеми этими титулами они видели прежде всего ещё одного просителя, пришедшего выпрашивать войска, снаряды, поддержку.

Великий князь поднял глаза от карт. Его взгляд был тяжёл и проницателен — взгляд человека, который уже слишком много видел и слишком много решал. Он молча указал нам на стулья, давая понять, что слушает. Теперь всё зависело от того, сможем ли мы убедить его в необходимости нашего плана.

Три недели упорной подготовки превратили наш участок фронта в гигантский военный механизм, каждую шестерёнку которого приходилось проверять едва ли не лично. Начиная с того момента, как ставка одобрила наш план, всё здесь изменилось чуть ли не до неузнаваемости.

В первую очередь сапёры работали круглосуточно в несколько смен, возводя ложные позиции в десятках мест вдоль речного берега по нашу сторону. Из фанеры и брезента мастерили макеты орудий, по ночам подвозили пустые снарядные ящики, из которых сооружали целые горы, имитировали движение войск с помощью привязанных к телегам веток. Немецкие аэропланы появлялись в воздухе с завидной регулярностью, и мы делали всё, чтобы они уносили с собой ложные сведения о готовящемся ударе на северном участке фронта.