Чтение онлайн

В моменте я заметил, как бегущих справа от меня венгров срезало длинной очередью. Голову одного разорвало на мелкие кусочки, как переспелую дыню. Кровь брызнула в сторону, а тело повалилось, пробороздив по мокрой земле и оставив глубокую борозду. Я пригнулся, прикрыл глаза от страха, который охватил сердце, и не заметил, как смог ворваться в окоп.

Рухнув в яму, я поймал на себе взгляд немца, который оказался рядом со мной. Глаза его, даже в темноте, сверкали холодным металлом. Казалось, что моему появлению он нисколько не удивился, хотя наша атака вообще не подразумевала, что мы сможем достичь вражеского окопа. Сам солдат старательно засовывал в винтовку обойму, стараясь загнать патроны внутрь. Я буквально видел, как латунные столбики заходили в горловину неотъёмного магазина, понимал, что всего секунда — и во мне появится новая дырка, но тело сработало само по себе. Руки подняли автомат, и палец вдавил спусковой крючок. Оружие затряслось в руках, и из короткого ствола вылетела быстрая очередь. Пули расчеркнули немца от паха до левого плеча, превращая его в фарш.

Окопы под холмом превратились в настоящий ад. Легионеры смогли прорваться к окопам, несмотря на плотный винтовочно-пулемётный огонь, подрывы рассыпанных по полям мин и вездесущую смерть. Мои добровольцы, только оказавшись в окопах, сразу же бросали винтовки и карабины, хватаясь за штыки и кинжалы, намереваясь сокрушить врага в ближнем бою. Это было не просто показателем внутренней ярости, сколько продиктованное условиями решение. В тесных траншеях тяжело было сражаться с полновесными длинными винтовками. Они цеплялись об углы, мешали уклоняться от ударов, а один неудачный удар мог привести к погибели от ответного выпада или выстрела. Потому-то бойцы и обращались к опыту столетий прошлых войн. В полевых мастерских изготавливались дубинки, кистени и булавы, любой пригодный металл затачивали в качестве ножей, да даже имеющиеся штыки зачастую снимали с винтовок, стараясь сделать из них хотя бы подобие пригодного к бою кинжала.

Понимая, что бой идёт значительно лучше, я вытащил трубку сигнального пистолета и сунул в него зелёный патрон. Это был резервный случай, следующий приказ, передающий офицерам на нашей стороне задачу высылать следующие волны. Жизненно необходимо было продолжать наступление, развивать успех, за край которого мы схватились. Нужно было рваться вперёд, громить немцев, пока с другой стороны Дуная не прибыли подкрепления. Мы были обязаны зацепиться за край города, дать передышку силам, сражающимся за его освобождение.

Не успела сигнальная ракета подняться на максимальную высоту, как со стороны Дуная послышались крики «Ура!» — это были донцы, отправленные крюком вокруг холма. Их удар был вовремя — немцы успели вовлечься в сражение с моими легионерами, а потому не имели возможности отправить хотя бы небольшой отряд супротив подступающих южан. Казаки ворвались в траншеи и сразу принялись прорываться к позициям артиллерии — единственному, что мешало подобраться к холму танкам.

Сражение быстро превратилось в мясорубку. На этот раз никто из моих легионеров или казаков не разрывался от мук совести. Им не приходилось раздумывать, кто перед ними. Характерная серая униформа германцев сразу намекала на то, что впереди стоят противники. Возгласы на мадьярском и славянских языках поднимались над холмом со всех сторон, и казалось, что повстанцы захватили холм и остаётся только сдаваться. Я двигался осторожно, проверяя каждый угол траншеи, хотя автомат позволял мне быть эффективным в боях на близких, практически интимных дистанциях.

Не знаю, сколько трупов мне пришлось пройти, сколько трупов переступить в залитых кровью траншеях, но когда забрезжил поздний рассвет, то холм был наш. Над его вершиной развевалось несколько флагов: венгерский, чешский, словацкий, русский и даже стяг донской роты.

Я сидел и смотрел на деревянный ящик, который лежал передо мной на земле. Не сказал бы, что я хорошо разбираюсь в немецком языке, но вот небольшой рисунок с черепом в облаке явно намекал на не совсем привычный тип снарядов.

— Ваша светлость! — в офицерский блиндаж, всё ещё пахнущий порохом и железным запахом крови, ворвался Жданов, — Разведчики вернулись!

— Зови их сюда.

Через минуту в блиндаже было уже несколько солдат. Все потные, уставшие и грязные. Хотелось бы мне видеть в их глазах радость от победы, но грустные лица намекали, что вести они принесли мне отнюдь не весёлые.

— Докладывайте, — приказал я, присаживаясь на потрёпанный стул, — Коротко и по делу.

— Часть города заражена, — быстро начал говорить тяжело дышащий солдат, — Немцы щедро засыпали город снарядами с хлором. Мы нашли много жителей, прячущихся по верхним этажам зданий, где газ их не доставал. Слёзно умоляют забрать их. С ними женщины и дети. Мы смогли передать им немного провизии и чистой воды, но надолго этого не хватит. Австрийцы продолжают бить по городу с западной стороны реки. Нужно как можно быстрее вывозить людей, но противогазов у нас немного.

Немцы поступили подло, забрасывая мирные кварталы бомбами с отравляющим газом. Такое поведение можно было бы назвать подлым и даже преступным, если бы такое мнение вообще могло существовать. Всё же, даже подобия бесполезной Лиги Наций в этом мире не существовало. Нужно было продвигаться дальше, но внутри что-то подсказывало, что нельзя оставлять гражданских в опасной зоне. Их было много, и в будущем они помешают в овладении городом. Конечно, это снизит темпы продвижения, генералы будут недовольны, но иначе поступить было нельзя. Оставлять гражданских в городе — обрекать их на смерть. Газ скоро рассеется, исчезнет, но затем начнутся сражения за Будапешт, а значит, мирное население будет погибать под случайными пулями, осколками, в пожарах или от голода, если сражения будут долгими.

— Дожидаемся Сретенского. Будем выводить мирных из города. Пока высылаем передовые отряды к реке — с пулемётами и достаточным числом гранат. Постарайтесь сделать так, чтобы мосты не подорвали — иначе будет тяжело форсировать реку. Всё поняли? — бойцы ответили одновременным кивком, — Выполнять.

Сложно сказать, что больше всего пугало меня в этой войне: сотни и даже тысячи трупов, которые оставались после каждого сражения, или же лица гражданских, которые переживали этот ужас, ждали своих сыновей и отцов с полей сражений.

Жителей восточной части Будапешта мы вывозили партиями, начиная с самых границ города, и постепенно продвигались к центру и побережью. Соглашались покинуть свои дома далеко не все, особенно если заходили русские части — люди чужеземцам не доверяли. Однако когда заходили венгерские легионеры, то всё изменялось в значительной степени. И всё же город понемногу опустошался от мирного населения, но картина после их ухода оставалась в крайней степени ужасной. Трупы лежали везде — в домах, в ямах, подворотнях. Иногда мы находили десятки тел в подвалах, где ещё чувствовался отдалённый хлорный запах. Иногда отыскивались трупы с ранами от штыков и пуль. Восстание в городе давили всеми возможными средствами, которые только имелись у карателей. Австрийцы и немцы не стеснялись использовать самые жестокие методы, которые только можно было придумать.

Из ставки в мою сторону отправлялись десятки гневных писем. Многие из представителей генералитета готовы были меня проклясть уже из-за того, что я на пару суток приостановил наступление на австрийские позиции. Правда, я понимал, что такая короткая остановка была нужна нашей стороне — легионеры наступали уже несколько дней подряд без продыху, и нужно было восстановить порядки и дождаться подкреплений — штурм холма сложно было назвать бескровным. Всё же там полегло почти половина полка, а потому и во время нашего нападения полторы роты добровольцев отдали богу души. На других местах столкновения приносили куда более серьёзные потери, но мой легион был маловат по размерам — семнадцать тысяч человек комбатантов. Это было меньше, чем две полные дивизии. При этом легиону приходилось постоянно наступать, отчего численность вечно уменьшалась. Одни погибали окончательно, другие получали серьёзные ранения и отправлялись в тыл, где либо окончательно демобилизовались, либо выполняли функции тыловых частей. Правда, отпускали лишь немногих. Если конечности были целы хотя бы частично, то легионерам находили работу, а её было порядочно, как и на любой другой войне.

Но не только злые письма присылались в Будапешт. Это были известия о том, что по всей протяжённости линии фронта солдаты уходят со своих позиций, либо сдавая собственные окопы русским войскам. Сопротивлялись лишь австрийцы, но их «чистых» частей в общей сумме от всей армии было весьма немного. Они изредка разоружали части, которых считали нелояльными, а их траншеи занимали итальянцы с немцами, сорванные с других фронтов. Разведчики даже докладывали, что австрияки отходят от города, стараясь сохранить собственный личный состав и материальное снабжение.