Чтение онлайн

— Ваше величество, — начал Ламердорф, заикаясь, — Его Императорское Величество Григорий Александрович просил передать…

Мэйдзи поднял руку.

— Где генерал Ямагата? — спросил он тихо.

Дверь в боковой стене открылась. Вошёл Ямагата, неся чёрную лакированную шкатулку. Он опустился на колени слева от трона, открыл крышку.

На бархатной подушке лежали два меча — катана и вакидзаси.

— Ваше величество, — Ямагата поклонился, — мечи моего деда. Он сражался против русских на Курилах в 1811 году.

Император медленно поднялся. Его тень упала на нас — длинная и чёткая, как лезвие.

— Почему вы принесли их сегодня? — спросил он.

— Чтобы отдать, — ответил Ямагата, поворачивая шкатулку в нашу сторону.

В зале кто-то ахнул. Даже Устов замер — в японской традиции это было больше, чем жест доброй воли. Это было признание равенства.

Император медленно сошёл с возвышения. Его шаги не издавали ни звука.

— Вы предлагаете союз, — сказал он, останавливаясь передо мной. — Но союз против кого?

Я выдержал паузу, считая удары сердца. Раз. Два. Три.

— Против будущего, где наши народы снова станут врагами.

Глаза Мэйдзи сузились. Он повернулся к окну, где в саду цвели последние сакуры.

— Англия — наш общий враг, — произнёс он наконец. — Но враги меняются. Что останется, когда последний британский корабль уйдёт из Азии?

Я достал из кармана миниатюрную катану, подаренную Ямагатой, и положил её рядом с мечами.

— Этот.

Тишина длилась вечность. Потом император кивнул — почти незаметно.

— Хорошо.

Он сделал знак. Придворные начали расходиться. Аудиенция закончилась, даже не начавшись по-настоящему.

Когда мы выходили через сад, Ямагата догнал нас у каменного фонаря.

— Подпишем договор завтра, — сказал он. — Три пункта:

Первый. Военный союз против Британии на пять лет.

Второй. Право прохода флотов через территориальные воды.

Третий. Раздел британских владений в Азии по линии Сингапур-Гонконг.

— А Сахалин? — спросил Ламердорф.

Ямагата улыбнулся:

— Остаётся русским. Как и было.

Устов засмеялся — резко, по-волчьи.

— Они испугались, что мы отдадим его мексиканцам.

Мы шли к воротам мимо пруда, где плавали карпы кои — алые, как восходящее солнце.

— Ваш император… — начал я.

— Не сказал ни «да», ни «нет», — закончил за меня Ямагата. — Такова его роль. Решения принимаем мы. Последствия — вы.

У главных ворот нас ждал сюрприз — рота морских пехотинцев в парадной форме выстроилась для прощального салюта.

— По вашей команде, — сказал мне японский офицер.

Я обернулся. В дальнем окне дворца мелькнула тень — кто-то наблюдал за нами.

— Пли!

Семьдесят ружей выстрелили в воздух. Где-то в гавани ответно загудели гудки кораблей.

Когда мы садились в автомобиль, ко мне подбежал паж с маленьким свёртком.

— От Тэнно, — прошептал он.

В шёлковом футляре лежала веточка сакуры — искусственная, сделанная из железа и покрытая розовой эмалью.

— Что это значит? — спросил Ламердорф.

Устов усмехнулся:

— Значит, он дал нам не союз, а меч. Теперь посмотрим, сумеем ли мы им воспользоваться.

Машина тронулась. Дворец исчезал в утреннем мареве, как мираж. Я сжал железный цветок в ладони — его лепестки впивались в кожу, оставляя крошечные следы.

Долго пробыть на континенте мне не удалось. Едва я прибыл во Владивосток, как меня вновь отправили в Японию, вместе с армадой кораблей для общих боевых действий в Тихом Океане и большим десантным кораблём, на котором находилось три сотни штурмовиков из ветеранов Одерской операции. Они ехали со мной не для охраны, а в качестве показательной силы и инструкторов для наших японских «коллег», которые в последнее время воевали лишь со слабо организованными китайцами, но не передовыми европейскими армиями.

Токио встретил нас душным дыханием летнего муссона. Воздух был густым, словно пропитанным запахом морской соли, водорослей и чего-то неуловимого — того, что я бы назвал духом этой страны. Он витал повсюду: в узких улочках, где деревянные дома теснились, будто боясь упасть в воду; в молчаливых взглядах прохожих, скользящих по нам, чужакам в мундирах, как холодные лезвия.

Мы сошли с трапа десантного корабля «Гардарика» под пристальными взглядами японских офицеров. Их лица были непроницаемы, но я уловил в них то, что не скроешь даже за безупречной выправкой — настороженность. Не страх, нет. Скорее, холодное любопытство хищника, оценивающего силу соперника.

— Добро пожаловать в Иокогаму, ваша светлость, — произнес худощавый полковник с безукоризненным русским. Его губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались пустыми, как чистое стекло.

Я кивнул, окидывая взглядом бухту. На рейде стояли десятки кораблей — от старых канонерок до новейших броненосцев с длинными, как иглы, орудиями. Это был не просто порт. Это была демонстрация силы и не только для нас, но и британцев, множество которых было в японской столице. Они совершенно точно пошлют весточку в Лондон о том, что вооружённый континент русских, которые не так давно проломили крепкую германскую оборону на Одере, для многих считавшуюся образцовой и едва ли непреодолимой.

— Генерал Ямагата ждет вас в Токио, — добавил полковник, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота… чего? Нетерпения? Раздражения?

Дорога в столицу пролегала через рисовые поля, где крестьяне в соломенных шляпах, не поднимая голов, сгибались над водой. Их труд был размерен, как молитва. Но за этой идиллией скрывалось нечто иное.

— Они ненавидят нас, — негромко сказал Устов, глядя в окно вагона, — Ямагата, кажется, был куда более приветливым. Его офицеры не все готовы с нами сотрудничать. Ощущаю в них такую настороженность, словно в нас они видят таких же противников, как и в англичанах.

— Не все, — поправил я. — Только половина. Другие более разумны.

И это была правда. Японский генералитет раскололся надвое, как раскалывает головы самурайский меч в сражении. Одни — сторонники Ямагаты — видели в России союзника против Британии. Другие — старые кланы, воспитанные на легендах о войнах с «северными варварами», — считали этот союз предательством. Старые самураи думали, что союз с «западными варварами» приведёт к тому, что будет разрушено само естество, сама сущность японской нации. Это было характерно для японского общества, на котором сильно сказались века добровольной изоляции.