Чтение онлайн

Уже сидя на полу в квартире, я вертела в руках телефон, до последнего оттягивая время. Оглядываясь, рассматривая свой рухнувший мир через пелену слёз и боли. Пальцы набирали знакомые до дрожи цифры. Гулкие гудки и щелчок соединения.

— Зимин. Да, слушаю вас.

Я горько усмехнулась и, выдохнув, прошептала:

— Привет, пап.

Я сидела в такси и смотрела на махину отцовской резиденции. Белый мрамор, колонны, терраса, широкая лестница. Не дом, милый дом, а дворец. Мавзолей, олицетворяющий собой власть, роскошь и… пустоту.

— Девушка, — усталый голос таксиста. — Мы приехали.

Я вздохнула и бросила на него взгляд.

— Да, конечно. Простите меня, пожалуйста.

Подхватив свой баул и рюкзак, медленно вышла, хлопая дверью, поднимая вверх голову. Ну вот и всё. Мой бег закончился в той же самой точке, в которой он и начался полтора года назад. Только если тогда я вырвалась, как мне казалось, из клетки, то сейчас… Сейчас я вернулась в неё добровольно, сломанной игрушкой, окончательно потерявшей себя. Я вспоминала свой разговор с отцом. Он был меньше недели назад. Господи, как тяжело он мне дался. В тёмной квартире. Сидя жопой на холодном полу, я придумывала тысячи выходов. Без выхода, пока не взяла трубку и не набрала его номер, рассчитывая, что он, как всегда, не возьмёт. Но он взял.

— Зимин. Да, слушаю вас. — ровный, безжизненный голос. Я была больше чем уверена, что взял он трубку только потому, что точно знал, кто ему звонит.

Я сглотнула ком в горле.

— Привет, пап. — Это слово вырвалось само, обжигая губы. Я не называла его так с того дня, когда хлопнула дверью, уходя из дома.

Короткая пауза. Она затягивалась петлёй на моей шее, сбивая дыхание.

— Пап… я… — слова вязли на зубах, застревали в горле.

— Я не могу сейчас говорить. — перебил он, обрывая разговор.

И гудки. Пии-пии-пиииии. Холодные, металлические, пустые.

— Ну вот и поговорили. — всхлипнула я, откидывая телефон, медленно поднимаясь и подползая к кровати, падая на неё на спину.

— За окном уже сугробы, а у меня велосипед… — всхлипывая, пропела я, раскидывая руки и глядя в потолок, чувствуя, как по вискам катятся слёзы.

Как же всё глупо. Как глупо…

Звонок раздался неожиданно, выдернув меня из полудрёмы. Я так и уснула в слезах.

— Что ты хочешь? — сухо, резко.

Как всегда. А я что? ждала слёз и раскаяния, слов о том, что он меня любит? Идионина!

— Я… — голос предательски дрогнул. — Я хочу вернуться. Домой.

Молчание. Я слышала его ровное дыхание в трубку. Потом — взрыв.

— Хочешь вернуться? — его голос прозвучал как удар хлыста. — А что так? Что же такого случилось в твоей такой распрекрасной жизни, которую ты выбрала сама, что тебе опять понадобился я? Или она не такая уж и прекрасная. Без моих денег? Что же так? Я в своё время тебе предлагал всё — достойную жизнь, карьеру, какую захочешь, брак. — ты плюнула мне в лицо! Сбежала, опозорив меня перед партнёром. А когда я пытался хоть что-то исправить… Что? Что ты сделала? Молчишь, дрянь! Ты заявила в полицию! И теперь, когда тебе некуда податься, ты вспомнила, где твой дом?

Неет, он не кричал. Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно, и от этого было в тысячу раз страшнее. Каждое слово било точно в цель, в самое больное.

— Я… понимаю, — прошептала я, сжимая телефон так, что треснул корпус. — Я вела себя как неблагодарная дрянь.

— Нет, дорогая, ты не понимаешь! — оборвал он. — Ты ничего не понимаешь! Ты — позор этой семьи! И я не собираюсь принимать тебя обратно, как блудную овцу, чтобы все тыкали в меня пальцами и смеялись! Ты сделала свой выбор! Ноги твоей не будет в этом доме.

В глазах потемнело. Последняя надежда рухнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

— Папа, пожалуйста… — это был уже не голос, а жалкий стон. — Мне некуда больше идти.

На той стороне снова воцарилась тишина. Долгая, давящая. Я слышала, как он зажигал сигару. Глубокая затяжка.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в его тоне не было ничего, кроме ледяного презрения. — Возвращайся. Но запомни раз и навсегда, Стэфания. Ты возвращаешься не как дочь. Ты возвращаешься на моих условиях. И твоя вольная жизнь закончилась. Навсегда. Всё поняла? Ты делаешь всё, что я скажу. Не спрашивая: зачем и на кой хер! Тупо делаешь и всё! И если я скажу тебе: «Прыгай!», то ты только уточняешь, на какую высоту. Надеюсь, ты всё поняла!

Он не ждал ответа. Раздались короткие гудки.

Я опустила телефон на живот, меня всю колотило мелкой дрожью. Пальцы, да что пальцы, я вся превратилась в кусок льда. Я только что добровольно заперла себя в клетку. И единственное, что согревало меня в леденящем душу холоде, — был страх. Страх за то, что с маленьким человечком внутри меня может быть что-то не так. Это было напоминание о том, ради чего я всё это сделала.

А сейчас я шла вперед. Мои шаги по розово-белому гравию, привезённому хер проссышь откуда за бешеные бабосы только потому, что он красивый и очешуительно дорогой, и, конечно же, такого больше ни у кого нет: идеально ровные, гладкие камни, словно отшлифованные. Но сейчас я слушала их шорох под своими ногами, и он казался мне погребальным звоном.

Тяжёлая дверь и гулкая тишина коридора. Я стояла на пороге и смотрела на всю эту мишуру. Дорого-богато-бездушно. Взгляд зацепился за маленький журнальный столик и…

Хмм, вот это странно. Я медленно подошла к нему. Чтобы рассмотреть этот лишний пазл, явно не с этой коробки, деталь, выбивающуюся настолько резко, что… Пальцы коснулись тёплого искусственного меха. Игрушка. Заяц с длиннючими ушами. Непроизвольно схватила его и прижала к груди. Взглянув вверх, сглотнула. Лестница на второй этаж, а потом ещё выше, на третий, где ждал он, как всегда.

— Стэфания Альбертовна. — хорошо поставленный голос пронёсся эхом по огромному холлу, заставив меня вздрогнуть.

Оглянувшись, чертыхнулась. Экономка, мать её!

— Добрый день. — буркнула я, стискивая одной рукой баул, а другой продолжая прижимать к груди зайца.

— Альберт Францевич ждёт вас в музыкальной комнате. — улыбнувшись, она сделала рукой жест вверх по лестнице, словно она думала, что я не знаю, где эта чёртова музыкальная комната.

Шостакович. Рвущиеся, нервные аккорды. Седьмая симфония. Я услышала их ещё на лестнице, руки нервно сжались в кулаки. Он всегда играл Шостаковича, когда был в ярости. Видимо, мое возвращение, как я и предполагала, для него было тем ещё радостным событием. Легко не будет. Я это знала, но чтобы настолько.

Остановившись у больших двустворчатых дверей, зажмурилась, выдыхая со свистом воздух. Сквозь стиснутые зубы и толкнула створки. Обе. Подыхать, так королевой. Я вошла, остановившись на пороге. Он не обернулся. Только спина напряглась ещё сильнее, пальцы бегали по клавишам. Не замирая ни на миг.

— Папа, — произнесла я, и мой голос прозвучал чужим и слишком тихим в этом просторном помещении.

Музыка оборвалась. Он медленно, с театральным спокойствием повернулся. Его взгляд — холодный, выверенный, как шахматный ход — скользнул по мне с головы до ног, отмечая всё, каждую деталь: потрёпанные джоггеры, мятая футболка, собранные в хвост, пыльный рюкзак, баул. Увидел всё, что хотел увидеть.