Чтение онлайн

А в голове мысли-белки. Бешеные, суматошные; он знает, где я живу, знает мой номер. Он может появиться в любой момент, чтобы проверить, сработал ли его удар, добил ли он меня. И я... я не хочу его видеть. Никогда. Мысль о том, что его взгляд снова коснётся меня — даже полный ненависти или безразличия — вызывала физическую тошноту.

Значит, нужно исчезнуть. Раствориться в многомиллионном городе. Поменять всё: квартиру, номер, замки в душе. Даже саму память, если придётся. Вырвать с корнем всё, что могло бы привести его ко мне. Но для этого... для этого нужно было сначала собрать себя. Обнулиться, вернуться к заводским настройкам, вытравив из себя, вырвав этот вирус.

Сегодня... сегодня я даю себе этот день. Этот один, единственный день слабости. День моей боли. Как всегда. Когда я могла позволить себе быть собой перед тем, как снова надеть свою маску. Чтобы выплакать всё, что накопилось в горле комом. Выкричать всю эту боль в подушки. Выть, как раненое животное, зализывая раны, которые не видны, но от которых подкашиваются ноги. Чтобы завтра... завтра можно было попытаться встать. Чтобы не сломаться окончательно.

Я потушила сигарету, поднялась с кухонного стула и медленно, как лунатик, побрела в спальню. Без постельного белья кровать казалась чужой, голой и пустой. Я рухнула на матрас и свернулась калачиком, вжав голову в подушку, ища хоть каплю утешения.

И нашла. Его запах. Тот самый, едва уловимый, смесь дорогого мыла, его кожи и чего-то чужого-родного, что было просто... им. Он остался здесь, въевшись в ткань, как яд.

С рычанием я отшвырнула её прочь, как отшвырнула бы его самого, будь он здесь. Она мягко шлёпнулась на пол.

— Исчезни! — крикнула я в тишину, и голос сорвался на хрип. — Хватит! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Но крик повис в воздухе и разбился о стены, вернувшись ко мне эхом моего же бессилия. Я снова сжалась в комок, обхватив себя руками так крепко, будто могла удержаться на краю и не рассыпаться окончательно. Дрожь бежала по спине мелкими судорогами.

А потом... потом я поднялась. Медленно, против воли, как марионетка. Подошла к той самой подушке, подняла её. И снова, презирая себя за эту слабость, за эту душевную мазохистскую потребность, уткнулась в неё лицом, вдыхая этот проклятый, ненавистный, любимый запах.

Тихим щелчком где-то в глубине души открылась невидимая никому маленькая дверца, та самая. Которую я старалась так безжалостно заколотить, уничтожить. И я сдалась. Сначала был тихий всхлип. Глаза запекло, я сжала зубы и закусила трясущиеся губы, но... Бесполезно, всё это было бесполезно, и я, уже без криков, без истерик, зарыдала. Потому что поняла самую ужасную, самую горькую правду. Сквозь всю ярость, сквозь всю боль, сквозь желание растерзать его... Я всё ещё любила его. Та самая дура, что поверила в сказку, всё ещё жила во мне и цеплялась за призрачное тепло его памяти.

И это осознание было больнее любого предательства. Больнее простреленной фотографии. Больнее одиночества. Любить того, кто тебя уничтожил, — это ад, из которого нет выхода.

И с этой мыслью, всхлипывая, чувствуя привкус соли своих же слёз на своих губах и горечь осознания своего падения, я провалилась в сон. Беспокойный, разорванный, полный его теней. Единственное убежище, где не было боли. Пока что.

Я провалилась не в сон, а в бред. В липкий, душный мираж, сотканный из обрывков памяти. Я снова была в его объятиях, а его губы обжигали кожу на шее, и он шептал что-то, от чего кровь стыла и кипела одновременно. Я сгорала в этом огне, добровольно, счастливо, доверчиво прижимаясь к нему. Отдавая ему себя всю, без остатка. А он... он смотрел на меня. И в его глазах, сквозь дымку сна, я вдруг увидела не страсть, а холодный, безжалостный расчёт. Но тело моё, обманутое, не хотело ничего видеть, оно тянулось к нему, просило, молило...

Резкий, пронзительный звук ворвался в этот кошмар и выдернул меня из плена, как за ниточку. Я подскочила на кровати, сердце колотилось где-то в горле, дыхание шумными рваными хлопками разрывало лёгкие. В глазах плавали тёмные тени заполошных снов. Несколько секунд, вглядываясь в темноту комнаты, я не могла понять, где я, что происходит. За окном — густая, бархатная ночь.

Тьма. Тишина. И снова... звонок.

Где? Телефон.

Я метнулась к тумбочке, руки наткнулись на холодное стекло. Он мигал в темноте, этот проклятый прямоугольник, заливая комнату призрачным голубым сиянием. Имя на экране было скрыто.

И сердце моё, предательское, глупое сердце, не выдержавшее даже нескольких часов разлуки, ёкнуло и упало куда-то в пятки. Он.

Это он. Должен быть он. Вернулся обратно, всё понял, увидел записку, а теперь звонит, чтобы объяснить, чтобы кричать, чтобы сказать... что это всё ошибка, страшная ошибка!

Пальцы дрожали так, что я едва не выронила трубку. Я сглотнула ком в горле, пытаясь выдавить из себя хоть какой-то звук. Что я скажу? «Не прощу»? «Ненавижу»? Или просто зарыдаю в трубку, позволив ему услышать, понять, что он со мной сделал?

Я нажала на зелёную кнопку и поднесла дрожащий телефон к уху, замирая.

— Алло? — мой голос прозвучал сипло и несмело, словно у испуганного ребёнка.

В трубке послышались помехи, далёкий гул, а потом... женский голос. Молодой, жизнерадостный и до тошноты беззаботный.

— Здравствуйте! Это Светлана из колл-центра «Яндекс. Такси»! Подтверждаете заказ на...

Я не слышала больше ни слова. Мир сузился до точки. Этот дурацкий, идиотский, случайный звонок добил меня окончательно, вернее любого контрольного выстрела. В самое сердце, на пораженье. Моя рука сама разжалась, и телефон с глухим стуком упал на ковёр. Я не двигалась, сидя на краю кровати, вглядываясь в ночь за окном.

А потом из груди вырвался звук. Не рыдание, не крик. Это было нечто среднее — короткий, надломленный стон, полный такого отчаяния и стыда за саму себя, что я схватилась за голову.

О, Боже. Я ждала. Ждала его звонка. В глубине души, в самой тёмной и несчастной своей части, я всё ещё надеялась. Надеялась, что он вернётся, что всё объяснит, что этот кошмар рассеется, как дым.

А вместо этого — Светлана из «Яндекс. Такси».

И эта насмешка судьбы, эта соль на мою кровоточащую рану, была больнее, чем всё, что случилось до этого. Потому что он показал мне правду, которую я так отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя: я всё ещё его жду. Я всё ещё та самая дура с разбитой банкой, которая надеется, что кто-то придёт и поможет собрать осколки.

Я медленно поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Ночь была безразлична к моей боли. Где-то там он. И ему нет до меня дела. А мне... мне остаётся только эта пустота. И тихий, беспросветный стыд за свою неизлечимую, дурацкую, больную любовь.

И всю ночь сны. А в них он, а в них я. Мы. И ничего нет. Ни правды, ни лжи, ни прошлого, ни будущего. Только его руки, его дыхание и эта всепоглощающая иллюзия, что я — ещё живая, желанная, любимая. И просыпаться не хотелось. Потому что тут, в реальности, тяжело и холодно, а там тепло, так тепло, что жарко.

Но сколько ни пытайся убежать от самой себя, не получится: рано или поздно придётся остановиться и обернуться. И уже утром я стояла в душе, склеенная из осколков, прошитая заново стальными нитями воли. Кукла-робот, вырвавшая себе душу, для того чтобы просто существовать дальше.

— Я просто буду жить.

И мне плевать на боль,

Я больше не хочу

Играть в твою любовь.

Не верю, не боюсь,

И ты не мой палач,

Сейчас мне всё равно,

Пусть даже в сердце плач… — тихонько пела я, вытираясь до красной кожи, словно стирая с неё остатки сна. Вливая в себя горячий, обжигающий кофе. Натягивая на себя джогеры и майку, влезая в тяжёлые армейские говнодавы, собирая вещи в спортивную сумку — быстро, бездумно, как снаряжение на задание, проходя по пустым комнатам, оставляя на столике деньги за два месяца, закрывая дверь в своё прошлое и уходя. Не оборачиваясь, ни о чём не жалея, давая себе слово, что всё будет хорошо, не сейчас, но потом так уж точно.