Чтение онлайн

Нет, милорд.

Наша.

Ярость пульсирует в пустом животе маленькой девочки, копошится в желудке женщины, полном горечи. Мой охрипший голос бушует против моей несправедливости, сокрушает приличия, обрушивает молнии моей ярости.

Мои рыдания — это потоки, а мои слова — удары грома.

— Как можно испытывать такое к чудовищу, Сара? К человеку, который мучает тебя и оставляет полуживой? Который заставляет даже жалеть, что ты не умерла? К безумцу, который говорит тебе, что ты красива, и оставляет тебя агонизировать в собственной моче и дерьме? Как я вообще могла испытывать это к нему? Как я могла... Я... Я...

Успокаивающая рука моей подруги мягко ложится на мою, даруя мне силу, когда я сейчас лишь само оставление. Её нежная улыбка усмиряет вулкан в моих венах.

— Дьявол иногда умеет притворяться любовью, чтобы заманить вас в свой Ад. Вы были всего лишь ребёнком, мадемуазель. Просто маленькой девочкой, обожавшей взрослого, коварного и манипулятивного. Педофила, который пользовался этим доверием, чтобы причинить вам боль. Как он...

Её обвинение немедленно заставляет меня вынырнуть из моих кошмарных глубин:

— Нет! — восклицаю я. — Дориан не таков. Он никогда не причинял мне боли.

— Однако это я вытирала ваши слёзы, когда он читал вам нотации. Когда он бросал вас зимой в лабиринте. Или когда он свернул шею Канину.

Я отпускаю её руку, возмущённая её словами, — она, которая ещё в прошлом году защищала доброту своего хозяина. Затем мне приходит на ум его убийственный взгляд, когда он посылал за врачом для Йоханны. Его враждебность к нему так же нова, как и моя жажда защищать его. Я внезапно стала адвокатом Дьявола, которого, как я думала, приговорю к своей ненависти.

При этой мысли дерзкое благополучие внезапно становится переводчиком моей страстной защиты.

— Он не имеет к нему никакого отношения, я в этом убеждена. Я видела, как он убил моих тюремщиков, прежде чем они прикончили меня. Он спас меня, Сара. Возможно, он не такой совершенный, как тебе хотелось бы, но он достаточно совершенен для меня.

Её губы дрожат от злобы.

— А для Йоханны он был достаточно совершенен?

Я вздрагиваю от необычной резкости её голоса. Я не думала, что две женщины так близки...

— Её он тоже спас, — рявкаю я.

— Потому что вы его попросили! Иначе он бы не...

Она внезапно замолкает, её статус служанки наконец осознаёт, что она превысила ту свободу слова, которую предоставила наша дружба.

На мгновение она отводит взгляд, прежде чем продолжить менее агрессивным тоном.

— Граф — змей, мадемуазель. Дракон, который заберёт вашу душу и утащит её с собой в Ад.

— Он не может забрать то, что я сама ему отдала.

— Не говорите так, мадемуазель! Этот демон украл её у вас.

— Нет!

— Почему вы так защищаете его, мадемуазель? Почему?

Эта адская связь кричит о моём жгучем обладании. Эта очевидность, эта вспышка уверенности, которая только росла, чтобы взорваться на небе нашего общего прошлого:

— Потому что этот демон — мой! Будь он зверем и человеком, хаосом и разрушением, он — мой!

Ужас рисуется на её бледном лице.

— Я не понимаю, мадемуазель, — заикается она.

Я смягчаюсь и ласково улыбаюсь ей.

— Потому что привязанность — это не наука, которую можно понять. Разве что препарировать наши сердца скальпелем судьбы. Его душа — моё зеркало, Сара. Отражение моего ада, сияние моего рая. И если оно разобьётся, его осколки изувечат нашу общую плоть. Потому что мы образуем единый образ, единый портрет. Портрет нашей вечности.

— Я знаю, — шепчет она. — В детстве, сколько бы я вас ни удерживала, вы всегда находили дорогу, которая вела вас в его объятия. Вечер за вечером. Словно ваша невинность могла обнимать только его жестокость.

Я хмурюсь.

— Я этого не помню. Как...

Она отступает, испуганная. Моя рука хватает её за запястье, жадное до правды. Сегодня вечером она тоже моя.

И я никому не позволю отнять её у меня.

— Скажи мне, Сара. Говори, я тебя прошу.

— Нет, мадемуазель. Умоляю вас, я не могу...

Я сильно трясу её, притягивая к себе её испуганные черты, когда она пытается уклониться от моих вопросов.

— Я приказываю тебе, говори!

— Н... нет.

— ГОВОРИ!

Мой прорычавший приказ останавливает её попытку бегства. Она снова кусает губы, избегая встречаться с моим яростным взглядом.

Затем, трепеща от вины, она выдаёт мне их вину:

— Вам часто снились кошмары, мадемуазель. Каждую ночь вы кричали и причиняли себе боль. Вы рыдали по родителям, оплакивали брата. Вы говорили, что агнец убил пастыря, вы несли бессвязные речи. Я не понимала, но милорд, казалось, знал ваше мучение. Каждый вечер он брал вас на руки, пел вам свою колыбельную и укладывал обратно в постель. Но ничто, казалось, не могло вас успокоить, и вот однажды вечером...

Она тяжело сглатывает.

— Он велел мне подсыпать яд в ваш ночной чай. Лекарство, призванное облегчить ваши страдания. Боже, прости меня, я сделала это! Каждый вечер с ваших десяти лет... простите меня, мадемуазель, умоляю вас, простите меня! Несколько месяцев назад он пришёл ко мне и приказал прекратить давать вам его. Он сказал, что вы наконец готовы...

— Он забрал мои воспоминания, — выдыхаю я.

Она кивает, опустив глаза на свой фартук.

— Да. Мне жаль... У меня не было выбора! Он не оставил мне ни одного. Как и вам. Я повторяю вам, мадемуазель, этот человек — демон.

Внезапно я снова вижу беспокойство в его взгляде во время моего недомогания возле нашей клетки, его заботливые руки, обнимающие меня своим ласковым теплом.

Он был там.

Он всегда был там, притаившись в моей тени, чтобы не дать мне упасть в его тьму.

Я бы только хотела, чтобы он позволил мне споткнуться о мой собственный свет. Но, возможно, я обречена лишь на туманы его обиды.

«— Это вы убили его? Лорда Крогана?

— Нет, к сожалению, другой сделал это за меня.

— Кто это был?»

Я.

Я убила его.

Я убила герцога Девелтона. Я ещё не знаю, как десятилетний ребёнок смог совершить этот невозможный подвиг, но выживший действительно здесь. Он дышит, стучит своим гневом в моей груди, пульсирует моей обретённой горечью. Я спасла его от верной смерти, от изнасилования и шрамов. Однако я не пощажу его страданий. Этой ноющей боли, которая сейчас затыкает рот этому существу, едва вышедшему из утробы моей ненависти, окрещённому надеждой.

Не для того ли, чтобы наказать меня за то, что я украла у него жертву, он вырвал у меня мои воспоминания? Если этот эпизод остаётся смутным, остаётся лишь одна животная уверенность: я всего лишь защищалась.