Чтение онлайн

Я отступаю, не зная, что делать, и собираюсь велеть принести ей чашку чая, когда мой колеблющийся взгляд падает на мою собственную ладонь.

Я себе отвратителен, я себя ненавижу, но если это должно вернуть её мне, пусть она проклинает меня вечно.

Моя пощёчина эхом разносится по стенам Чистилища, в то время как её радужки, снова живые, искупают мои грехи.

Она подносит оскорблённые пальцы к своей щеке, отмеченной печатью моей преданности, и поднимает ко мне глаза, полные ненависти.

— Я запрещаю вам бить меня, милорд!

— А я запрещаю тебе покидать меня! Особенно когда я удостаиваю оперировать твою подругу. Возьми себя в руки, Эмилия! Твои истерики подождут, пока она выздоровеет или её похоронят. А сейчас ты будешь ассистировать мне и проглотишь свои бесполезные слёзы. Я ясно выразился?

Её губы сжимаются, чтобы ответить мне с дерзостью:

— Ваши приказы столь же впечатляющи, как и ваша пощёчина, милорд.

Бросив последний мучительный взгляд на её щёку, я поворачиваюсь к моей пациентке, удивительно всё ещё находящейся в этом мире.

— Мне нужно извлечь пулю, — объявляю я холодно. — Дай мне зажим номер три и приготовься накладывать швы. В конце концов, это твой день рождения.

Она рычит от вернувшейся злобы и протягивает мне инструмент своими снова твёрдыми пальцами. Мои губы издают вздох облегчения, когда я извлекаю непрошеного гостя из живота её подруги.

Да, вот так. Проклинай меня, моя бабочка, и благословляй меня своим присутствием.

?

— Ни один жизненно важный орган не задет.

Надежда сияет на голубоватой поверхности её зрачков.

— Значит ли это, что она выживет?

— Да. Нет. Возможно, и... Ах, да, мне всё равно!

Раздражение снова охватывает меня, я резким движением бросаю пропитанный кровью компресс и терпеливо жду, пока она закончит накладывать швы.

Наконец она перерезает нить над узлом и кладёт чистую салфетку на рану. Её лихорадочная рука запутывается в волосах, мокрых от пота и внутренностей.

— Она будет жить, — заявляет она, воодушевлённая. — Она боец.

Я вздыхаю от досады.

— Покончили мы с её бренной оболочкой?

Её кулак сжимается в гриве волос.

— Как вам не угодно, милорд, она ещё не умерла.

— Неважно. Хотя я настоятельно советую тебе выбрать ей гроб. Её предпочтение, если я не ошибаюсь, отдавалось розовому...

— Прекратите это, Дориан!

— Или что, Эмилия? — усмехаюсь я, приближаясь к ней. — Разве твой танто не собрал достаточно душ? Ты хочешь также забрать мою?

Она отступает по мере того, как я наступаю, не переставая, однако, оскорблять меня своим раненным взглядом.

— Она наша, и вы это знаете, — шипит она.

— Именно! Так же, как я знаю, насколько моё существование зависит от этой комедии, которую ты называешь чувствами. Моя жизнь стала игрой твоей.

Её глаза расширяются, а затем погружаются в негодование.

— Жизнь — не игра, Дориан! Особенно ваша.

При этих словах моё безумие внезапно инсценирует смерть ей подобной. Под моим исполненным ужаса взглядом её горло перерезано, её кожа становится мертвенно-бледной, её глаза застилает пелена, её губы синеют. Пропасть разверзается в моей груди, погружая мой разум в удушающую тьму. Моё светило исчезает. Её тело обращается в прах.

И я остаюсь один, потерянный в этой ночи без звёзд.

Потерянный в мире без неё.

Пустой без неё.

Пустой. Пустой. Пустой.

Я погибаю, поглощённый этим потоком жестокости, чтобы забыть это видение, которое убивает мой рассудок, которое уничтожает моё тело, жаждущее её присутствия.

Эта женщина — моя, она принадлежит мне, и я запрещаю ей покидать этот мир раньше меня!

Зверь рычит о своей потере, в то время как человек с силой швыряет поднос с инструментами.

— ТОГДА ПЕРЕСТАНЬ СТАВИТЬ НА КОН СВОЮ!

Она вздрагивает от грохота стали, но не позволяет себя запугать моему чудовищу. Сила нашей связи преодолевает любой кошмар. По крайней мере, я так думал, пока её глупость не затащила меня в свой.

Теперь прижатая к стене, я бросаюсь на неё. Моя рука с яростью ударяет в камень рядом с её головой. Мой лоб прижимается к её, наша кожа трутся друг о друга до кровавого желания.

— Знаешь ли ты, насколько она мне драгоценна?

— Я спасла жизни ваших птиц, — задыхается она.

— О, Эмилия...

Я поднимаю её подбородок. Мои пальцы скользят по её рту, преследуя тень её смерти, охотясь за каждым её капризом.

Она не заберёт её у меня. Никогда.

— Одна лишь твоя улыбка стоит тысячи их перьев. Мне нет дела до их щебетания, если твой смех больше не будет петь для меня. Если бы я не пришёл вовремя...

Нежная улыбка рождается под подушечкой моего большого пальца.

— Но вы были здесь, Дориан. Вы всегда находите меня.

— Однако я потерял тебя на мгновение.

Я касаюсь её щеки, запятнанной моей жестокостью.

— Я хочу прикасаться к тебе, Эмилия, но не так. И я ненавижу себя за то, что поранил твою кожу, когда должен был благоговеть перед ней.

Её рука ложится на мою, в то время как она клюёт мою ладонь своими губами. Моя вина рушится в моей ненасытной жажде по ней.

Больше. Я хочу большего.

Сожри меня, моя бабочка. Разрушь мою плоть своими поцелуями. Опустоши моё тело своим. Пусть от меня останутся лишь руины нашего желания. Пусть останется лишь призрак того, кем мы могли бы стать.

— А я ненавижу вас за то, что вы заставляете меня дорожить вашими ласками, — выдыхает она, лихорадочная.

Неохотно приходя в себя, я целую её в лоб и отстраняюсь от её сбивающей с толку искренности. Эта женщина разрушает меня так же сильно, как и воскрешает, и всё же я стремлюсь лишь гнить у её ног.

— Никогда больше не делай этого, Эмилия, — рычу я. — Никогда больше не поворачивайся спиной к своему врагу, иначе я заставлю тебя саму выкопать могилу для каждой из твоих подруг. Ясно?