Чтение онлайн

— Без сомнения.

Мы смеёмся вместе, несмотря на отчаянно отсутствующую бороду моего опекуна, который не сводит с меня глаз.

Когда наша близость таким образом освящена, Фэй-Хун становится перед своим учеником.

— Эрцзы, ты прогрессировал, я горжусь тобой.

Дориан кланяется по-китайски, левой ладонью на правом кулаке.

— Спасибо, шифу.

— Вы намерены остаться в Лондоне ещё на некоторое время? — спрашиваю я его.

— Нет, мадемуазель. Я навещу свою семью в Бристоле, затем через восемь дней вернусь в Китай.

— Счастливого пути, мастер.

— Спасибо, мадемуазель.

Он снова поворачивается к Дориану.

— Увидимся ли мы снова?

Тень сожаления бороздит полупрозрачные радужки графа.

— Если однажды вы встретите кобру, шифу, тогда вы будете знать, что нет.

Старик ещё сильнее прищуривает веки, сводя глаза к двум разгневанным щёлочкам. Неужели его ученик говорил ему о нашем договоре? Нет, я в это не верю. Мастер не был бы так добр ко мне, если бы это было так.

— Тогда тебе лучше переродиться птицей, чтобы улететь подальше от моего гнева. Я буду готов свернуть шею твоему проклятому змею. Кстати о проклятии…

Он достаёт из кармана маленький пурпурный конверт с потрёпанными временем уголками. Этот цвет… Такой же, как у писем его завещания. Я поворачиваю голову и безмолвно вопрошаю Дориана, но его надменный взгляд сообщает мне, что это меня не касается.

— Твой дядя оставил это для тебя. Мне кажется, ты уже знаешь, когда тебе следует его открыть.

— В самом деле, спасибо, шифу.

Вручая ему письмо, он начинает говорить по-китайски. Лицо ученика искажается по мере того, как он слушает сивиллинскую речь своего учителя. Его странно бледный цвет лица, он кивает, чтобы поблагодарить его, и лихорадочной рукой забирает конверт. Затем мы вместе приветствуем его в последний раз, как того требует традиция кунг-фу, прежде чем его хрупкий силуэт исчезает в коридоре.

Оставшись одни, я поворачиваюсь к своему опекуну, чьё непривычное молчание затрагивает меня больше, чем следовало бы.

— Что он вам сказал, милорд?

Отсутствующим взглядом он опускает голову к конверту и выдыхает почти неслышным голосом.

— Мою правду, min sommerfugl. Мою правду.

Глава 17

Лукас

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Мои окровавленные ноги бегут по кровавому пути, спеша достичь своего призрачного пункта назначения. В недрах тьмы рыдания указывают мне своим зловещим пением путь. Однако даже без них я способна ориентироваться в лабиринтах моего пандемониума.

Разве не построила я его на руинах моей боли?

Я считаю, я кричу шаги, которые мне осталось сделать до встречи с ними, чтобы изгнать свой страх перед их отсутствием.

Один, двадцать, сто.

Скоро. Да, ещё немного. Я почти пришла. Папа, мама, подождите меня, умоляю вас! Даже если я не могу обнять ваши призраки, даже если я не могу поцеловать ваши трупы, я выстрадаю ваши тысячи смертей, лишь бы не потерять вас снова.

Наконец, вдалеке вырисовывается тень. Чёрные бабочки, заточённые в куколке моего безумного органа, яростно бьются о мою грудную клетку, стремясь вырваться на свободу. Я стону от их побега, моё тело изранено их стальными крыльями. Однако, как и при каждой их режущей попытке, я продолжаю идти вперёд, с яростью в животе.

Я ожидаю, что тень раздвоится при моём приближении. Она остаётся отчаянно одинокой. И маленькой. Такой крошечной. Спина ребёнка, — с ужасом понимаю я. Мальчик едва пяти или шести лет. Но не какой-нибудь. Нет, этот кошмар не может приукрасить мои воспоминания, как и мой разум, сформированный этими зверствами. Жестокое предчувствие внезапно кричит мне развернуться, но мне всё равно.

Я не верю в сверхъестественное. Моя религия ограничивается кровью и местью, остальное — ничто. Остальное — всё. Как и стоны этого ребёнка.

Медленно я обхожу хрупкое тело и опускаюсь на колени рядом с ним. Он поднимает голову, его сомкнутые веки источают киноварные слёзы на его бледную кожу. Его тщедушные и дрожащие руки вцепляются в его безупречные светлые волосы, пока он убаюкивает себя призрачной песнью. Я смотрю, испуганная, на его кукольные черты, едва вышедшие из чрева матери, и я понимаю.

Он мне знаком, потому что мы оба были похоронены девять месяцев в одном гробу из плоти. Тот, кто где-то оплакивает своё отчаяние от того, что не смог защитить плоды своей утробы.

Мой брат.

Мои рыдания окрашиваются в красный на его щеке. Я обнимаю его, я целую его, я прижимаю его тёплое и эфемерное тело к себе, прежде чем оно тоже исчезнет в моём смятении. Его имя разрывает венчики моей амнезии.

Я молюсь ему, я боготворю его, словно это может озарить нимбом этого ангела и обречь его на рай.

— Лукас. Лукас.

— Сестра, мне холодно. Так холодно. Почему здесь всё черно?

Его тонкий голос бороздит мои внутренности, не оставляя в них ничего, кроме бесплодных пустошей надежды.

— Оставайся в моих объятиях, Лукас, я согрею тебя. Я… Всё будет хорошо, вот увидишь. Всё будет хорошо. Он больше не причинит тебе вреда.

Его тщедушная оболочка мечется в моих объятиях. Он пытается оттолкнуть меня, я не позволяю ему. Я задушила бы его своими поцелуями, лишь бы не отпускать.

— Нет, он вернётся! Мои глаза! Он ненавидит мои глаза! Но ты, о да, ты ему нравишься, сестра. Да, ты, он выбрал тебя. Отдай их ему.

Его тембр, охваченный, принимает пещерную и порочную тональность. Его смех… Нет.

Этот смех.

Тот самый.

Он вибрирует на моей коже, отдаётся эхом в моём ухе. Лукас рычит от этой демонической одержимости. Его тело корчится от боли, его руки отвергают меня, вырывают меня из наших объятий.

Оставшись одна в этой вечной зиме, я дрожу от этого нового оставления.

Мало-помалу это чудовище затмевает моего брата. Его губы овладевают своей марионеткой, чтобы набросить улыбку, достойную ночного создания.

— Ты, ты его агнец, Эмилия. У тебя есть всё, чего нет у него. У тебя есть то, чего нет у меня.

— Никогда! — восклицаю я в слезах. — Никогда я не отдам их вам! НИКОГДА!

Внезапно Лукас открывает веки под мои крики ужаса. Пустые. Чёрные. Его глазницы — лишь небытие и хаос. Там ничего нет. Лишь разбитое зеркало моего собственного существования с тех пор, как его не стало.