Чтение онлайн

Луна появилась через четверть часа. Окинула взглядом пустой стол, потом Ран, потом меня, и на её лице промелькнула целая гамма, от недоверия до профессионального азарта.

— Она всё сожрала, да? — на одном выдохе спросила она.

— До последней крошки. Полтора десятка пилюль с концентрированной подземной маной, от которых обычному человеку судорогами бы скрутило все, что скручивается, а ей хоть бы что, сидит и добавки просит. И никакого тебе проявления недомогания.

Луна медленно опустилась на стул, поставив котомку на пол, и вытащила блокнот с чернильницей, и глаза у неё заблестели так, как блестят глаза у охотничьей собаки, учуявшей верный след.

— Вик, ты вообще понимаешь, что это означает в академическом смысле? У нас в комнате сидит живой контрпример к трём базовым постулатам магической токсикологии.

— Я понимаю, что зря полвечера сушил пилюли, — покачал я головой.

— Не перебивай, дай записать, пока свежее, — Луна уже строчила мелким убористым почерком, останавливаясь, перечёркивая, начиная заново.

Я подглядел через плечо. Там значилось примерно так: «Кицунэ VI ранга, пероральное поглощение алхимических субстанций на основе подземной маны. Побочных эффектов не зафиксировано. Субъект описывает вкус как „приятный“. Гипотеза: метаболизм мана-зверей высокого ранга способен утилизировать концентрированные маносодержащие соединения в качестве пищевого субстрата. Требуется дальнейшее исследование».

Потом она подчеркнула последнее слово дважды и захлопнула блокнот.

— В Академии за такое наблюдение дали бы грант, кафедра магозоологии в обморок упала бы. Если бы мне хоть кто-нибудь поверил, конечно, но именно поэтому я и записываю: когда-нибудь этот полевой журнал станет самым цитируемым в истории магозоологии, либо доказательством моего безумия, а скорее, тем и другим разом. Виттоли, если узнает, лично приедет проверять.

— Пусть лучше не узнаёт, а то заберёт Ран на эксперименты, точнее, попытается, и мне потом объясняй Гильдии, почему профессор магозоологии пропала без вести.

— Виттоли не дура, она не пробовала забирать на эксперименты существ, которые могут ей когти в горло всадить, — Луна усмехнулась. — У неё есть инстинкт самосохранения, в отличие от некоторых, кто оставляет экспериментальную алхимию на столе рядом с голодной лисой.

Ран посмотрела на нас обоих, дождалась паузы и ткнула пальцем в пустой стол.

— А когда будут ещё?

Еще и нахмурилась нетерпеливо.

— Подожди, рыжая, не сегодня. Сначала расскажи, что чувствовала ночью, какая пилюля что дала. Мне это полезнее самих рецептов.

Ран наклонила голову, что-то перебирая в памяти. Потом загнула один палец, другой, повела ладонью, словно считая улов после удачной охоты.

— Те, что с грибами, — после них в груди стало тепло и пушисто, словно солнышко проглотила. От тёмных, с минералом, в кончиках пальцев защипало, и захотелось драться. От голубых стало скучно, как от мокрого дождя, я их съела первыми и забыла. Кисленькие развязали язык, но я молчала, потому что в комнате никого не было, а с собой разговаривать — это значит сходить с ума, я видела одного волка такого, лучше бы он умер, чем так жить.

Луна записывала, и перо у неё подрагивало.

— Вик, — сказала она, не поднимая головы, — это не просто наблюдение, это целый… спектр действия. Она описывает фармакологические эффекты, над которыми в Академии бьются целыми семинарами. И описывает на детских словах, потому что других у неё нет. Вот если бы она понимала нашу терминологию с ее нюансами… — аж загорелись ее глаза от этой безумной идеи.

— Я лиса, у меня слова такие, какие есть. Если у вас есть лучше, дайте, и я буду пользоваться, — Ран пожала плечами и потянулась к моему мешочку с орехами, который я успел перехватить за миг до того, как она сомкнула пальцы.

Я вздохнул и пошёл готовить новую партию. Заметку о том, чтобы прятать алхимию в кольцо-хранилище, я мысленно приколол на самом видном месте. А то так никаких ресурсов не напасешься.

Зачистки продолжались. С каждым спуском мы проходили глубже, задерживались дольше, вычищали тоннели тщательнее. Гильдейские отряды, которые шли следом, отмечали разницу, и я видел, как менялось отношение к нашей тройке на доске заданий.

Нас перестали воспринимать как странную группу с непонятной рыжей спутницей и начали воспринимать как актив, такой, как все, только который делает общую работу проще. Мелочь, но приятная.

Ран привыкала к городу. Не к людям, к ним она по-прежнему относилась с равнодушием существа, стоящего на несколько ступеней выше в пищевой цепи, но к самому месту. К запахам, звукам, к тому, как устроена жизнь за пределами леса. По дороге к Подземелью она покупала медовые пряники у кондитерши на углу, и та уже привыкла к рыжей девушке с янтарными глазами и перестала вздрагивать, когда их взгляды пересекались.

— Тебе с маком или с орехом сегодня, рыжая моя? — спрашивала кондитерша, крупная женщина с румяными щеками, которая в первый день шарахалась от Ран, а на пятый уже совала ей пряники без спроса.

— С орехом, и ещё один для подруги, — Ран протянула монетку, зажатую так крепко, словно та могла убежать.

— Для подруги, скажите пожалуйста, с каких пор мы такие щедрые стали?! Бери-бери, я тебе вчерашний пряник в придачу заверну, размок чуть, но вкуса не потерял.

В один из дней в пекарне напротив таверны Ран обнаружила запах, который вытаскивал её из любого разговора на полуслове. Пекарь, лысый мужик с обожжёнными от открытого огня до локтей руками, в первый раз выронил противень, когда рыжая просунула голову в дверь и потянула воздух. Я успел извиниться, оставил серебряк за беспокойство и купил две булки с маком. На пятый раз пекарь сам открывал дверь пошире, едва завидев нас на углу, и кричал внутрь жене, что рыжая девушка пришла за корочкой.

— У него хлеб пахнет огнём из самой печи, — объясняла мне Ран по дороге свой интерес к выпечке. — Живым, который дышит и трещит. Это так увлекательно!

Один раз девочка лет шести подошла к Ран на площади и без спроса схватила её за рукав, спрашивая, почему у тёти такие жёлтые глаза. Мать девочки в ужасе подбежала и попыталась оттащить дочь, бормоча извинения, но Ран присела на корточки и серьёзно объяснила, что глаза у неё такие, потому что она много смотрит на окружение ночью и солнце оседает в зрачках до утра. Девочка кивнула с серьёзным видом и пошла дальше, по дороге сообщая матери, что тётя сказала правду. Мать оглядывалась, не понимая, как остаться обиженной, когда обижаться вроде бы не на что.

Однажды вечером Ран принесла этот пряник «для подруги» Луне. Положила на стол перед ней и отошла, ничего не сказав. Луна посмотрела на пряник, откусила, и, прожевав, сказала тихо:

— Спасибо, Ран.

— Он был лишний, мне кондитерша два дала, когда я один просила, — ответила Ран и вышла, и по тому, как быстро она вышла, можно было понять, что пряник вовсе не был лишним.

Я промолчал. Для зверя отдать еду — жертва, которую человеку трудно оценить. Лисы не делятся добычей просто так. Луна, кажется, тоже это поняла, потому что доела пряник молча и записала что-то в блокнот, и на этот раз запись была короткой, всего одна строчка.