Чтение онлайн

Я получила то, чего так желала. И теперь ненавижу себя за это.

Ночь опускается на Эшбрук быстро, словно кто-то накрыл город грязным, пыльным покрывалом. Улицы, и днем не блиставшие чистотой и уютом, теперь погружаются в вязкую, недружелюбную темноту, разрываемую лишь редкими, чахлыми фонарями да светом из окон домов. Я бреду по знакомым, но будто чужим тротуарам, стараясь держаться тени, хотя моя одежда — черная, облегающая, слишком

нездешняя

— все равно привлекает внимание.

Впереди вырисовывается силуэт Седар-хиллз-парка. Даже ночью это унылое зрелище. Разномастные коробки трейлеров стоят вкривь и вкось на временных фундаментах среди высоких сосен. Тусклые лампочки над некоторыми дверьми подсвечивают обрывки чьей-то жалкой жизни: пластиковый стул с отломанной ножкой, перевернутый детский велосипед без колес, веревку для белья с прищепками. Воздух пахнет дешевым табаком и чем-то кислым, гнилостным.

Несколько фигур маячат в тенях у своих трейлеров. Мужчины в грязных майках, женщины с потухшими глазами. Их взгляды провожают меня — кто-то с нескрываемым неодобрением, осуждающе скользя по слишком откровенной, по их меркам, одежде, а кто-то и с сальным, вожделеющим блеском в глазах.

Один из соседей кричит мне вслед, привлекая внимание. Я ускоряю шаг, игнорируя его, плотнее запахивая тонкую куртку, которая едва ли греет. Демоническая одежда, созданная магией Изнанки, здесь выглядит не просто неуместно — она кричит об опасности, о чуждости, и местные реагируют соответственно. Как на добычу или на угрозу.

Вижу наш трейлер. Он выглядит еще хуже, чем я его запомнила. Более обшарпанный, более запущенный. Рядом с ним стоит старый продавленный диван, выброшенный кем-то и присвоенный нами, и гора черных мусорных мешков, которые явно давно никто не вывозил. Одно окно заклеено картоном. Но другое, кухонное, горит ярким желтым светом. Внутри видно какое-то движение.

Сердце снова начинает колотиться — на этот раз не от ужаса потери, а от болезненного предвкушения встречи. Я подхожу к двери и тяну на себя ручку. Она поддается легко, со скрипом. В Эшбруке запирать двери от своих часто бессмысленно.

Внутри — теснота и беспорядок. Мама стоит у плиты спиной ко мне, что-то помешивая на сковороде.

Обстановка бедная, это я помню. Но сейчас она кажется не просто бедной, а… разгромленной.

Сломанный стул у стола кое-как перемотан скотчем. Вместо одной дверцы у кухонного шкафчика — просто дыра. Повсюду стопки вещей, коробки, какие-то узлы, словно кто-то планировал срочно переезжать или наоборот, собирал уцелевшее после некой катастрофы.

Мама устало оборачивается, держа в руке лопатку. Словно бы постаревшая, с глубокими морщинами, которых я не запомнила, она смотрит на меня. Сначала безразлично, но затем ее глаза расширяется от узнавания и шока. Мгновенно наполняются слезами. Лопатка с лязгом падает на грязный линолеум.

— Айви?! — голос срывается на рыдание. Она бросается ко мне, спотыкаясь о коробки, и крепко обнимает, всхлипывая в плечо. — Айвори! Ты вернулась! Господи, девочка моя!

Я обнимаю ее в ответ, ощущая, как острое чувство вины смешивается с горечью и облегчением. Слезы тоже катятся по щекам. Ее объятия — настоящие, теплые, человеческие.

Мама отстраняется, оглядывая меня с ног до головы:

— Ты… ты поехала в тот клуб, да? На работу? — ее голос дрожит, слова смешиваются с рыданиями. — В тот ночной стриптиз-клуб на шоссе, чтобы обслуживать богатеев? Я знала, что наша жизнь тебя достала и ты хотела сбежать… но я не думала, что ты решишься на

такое

…

— Подожди, мам, с чего ты это взяла? — оторопело спрашиваю я, глядя ей в заплаканные глаза. Стриптиз-клуб?..

— Тебя видели рядом с какими-то мужчинами на «Мустанге»… Миссис Хендерсон передала мне, твоя подруга Джессика ей сказала… Мы все подумали, что ты сбежала, и нашла себе такую работу…

— Мам, это не так! — резко обрываю я ее. — Я действительно нашла работу. Не особо приятную и сложную, конечно, но она не связана ни с какими клубами и тем, что ты там себе надумала!

— Но как же?.. Твоя одежда… Ты пропала почти на год! — мама продолжает всхлипывать, растерянно глядя на меня. — Даже не позвонила! Забыла нас!

— Я все объясню позже, — твердо говорю я, хотя сама не представляю,

как

я смогу хоть что-то объяснить. — Лучше скажи мне, что здесь произошло? Почему наш трейлер выглядит так, будто по нему прошелся ураган? Где папа?

При упоминании отца мама вздрагивает и отводит взгляд.

— Это он, да?.. — спрашиваю я тише, и холодное предчувствие сжимает сердце. — Опять буянил? Это он все разнес?

— Нет, Айви, это… — лепечет мама и ее лицо становится еще бледнее.

Но договорить она не успевает. Откуда-то из глубины трейлера, со стороны крошечных спален, раздается пронзительный, счастливый визг:

— Айви!!! Ты приехала домо-о-ой!

В дверном проеме появляется Томми. Моя младшая сестренка. Ей всего шесть. Маленькая, худенькая, в дешевой, застиранной розовой пижамке с выцветшими единорогами. Ее светлые волосы как всегда растрепаны, а голубые глаза сияют чистым, незамутненным восторгом. Она несется ко мне, раскинув руки для объятий.

— Айви, ты такая красивая стала! Как принцесса-воительница из моих комиксов!

— Я тоже скучала, малышка, — улыбаюсь я сквозь слезы, опускаясь на корточки и стискивая ее хрупкое тельце в объятиях.

— Я стану такой же, когда выросту! — заявляет Томми. — Настоящей Томирис!

Улыбаюсь, слыша ее полное имя. Кажется, мама взяла его из какой-то исторической документалки. Сестренка в итоге растет тоже… боевой, не в пример мне.

Обнимаю крепче, а она жмурится от удовольствия и прижимается, так сильно, как только может, уткнувшись носом в мое плечо. Этот чистый, детский восторг — единственное светлое пятно в кошмаре возвращения.

Не выпуская Томми из объятий, поднимаю взгляд на мать. Она все еще стоит рядом, и ее лицо выражает смесь страха и неловкости. Я смотрю, без слов требуя ответа на свой вопрос о разрухе и отце. Но мама лишь быстро качает головой и кивает в сторону Томми, которая зарывается лицом в мою куртку.

Не сейчас. Не при ней.

Понятно. Значит, мои догадки насчет отца и его пьяных выходок верны. Но что-то в выражении лица мамы говорит мне, что на этот раз все могло быть хуже обычного. Гораздо хуже.

Мама наклоняется, поднимает с пола упавшую лопатку, рассеянно вытирает ее краем фартука и возвращается к сковороде на плите. Шумно перемешивает содержимое, стараясь избежать моего взгляда.

— Скоро будем ужинать, — говорит она преувеличенно бодрым, но все равно дрожащим голосом, глядя на шипящие овощи. — Я тут как раз готовлю замороженную овощную смесь. Наш любимый рис с кукурузой и горошком.

Через несколько минут мы втроем сидим за крошечным кухонным столом, тем самым, что намертво привинчен к полу, и локтями толкаем друг друга, потому что места катастрофически не хватает.