Чтение онлайн

— Нет, миледи. Вы просто долго слушали людей, которым было выгодно, чтобы вы забыли.

Он поклонился и вышел.

Марта помогла мне переодеться. Платье оказалось чуть тесным в плечах, зато не мешало идти. Без кружев, без длинных рукавов, без дурацких жемчужных пуговиц, которые вечно цеплялись за волосы. Прекрасная вещь для побега. Мать бы упала в обморок от одного слова, но, к счастью, её рядом не было.

Пальцы Марты дрожали, когда она застёгивала платье на спине.

— Вы не обязаны ехать сами, — прошептала она. — Можно послать Томаса.

Я посмотрела на своё отражение.

Чужое лицо. Моё лицо. Девятнадцать лет. Ни следов тюрьмы, ни серебряных ожогов, ни той пустоты, которая появилась в глазах перед смертью.

— В прошлой жизни я всё время посылала других вместо себя.

Марта замерла.

Я поняла, что сказала, только после её молчания.

Ну вот. Отлично. Первый день новой жизни, а я уже разговариваю так, будто меня пора не к дяде отправлять, а к лекарю. Хотя к лекарям в доме Элсмеров я больше не собиралась приближаться. Ни под каким предлогом.

— В прошлой жизни? — тихо переспросила Марта.

Можно было выкрутиться. Сказать: «В прежние годы». Списать на усталость. Повернуться к зеркалу, улыбнуться, позволить ей самой решить, что госпожа странная, но безвредная.

Я устала от таких улыбок.

— Иногда одной ночи хватает, чтобы прожить целую жизнь до конца.

Марта, конечно, ничего не поняла.

Но кивнула.

И почему-то именно от её кивка мне стало легче. Верность редко начинается с понимания. Иногда сначала человек просто остаётся рядом, хотя мог бы отойти на шаг.

Мы вышли через малую лестницу для прислуги.

В первой жизни я почти не ходила этими коридорами. Рован любил порядок. Господа — по широким лестницам, слуги — по узким. Господа — через парадные двери, слуги — через задние. Очень удобно, пока однажды не выясняется, что в доме выживает не тот, кто красивее входит в гостиную, а тот, кто знает, где скрипит третья ступенька.

У чёрного выхода ждал Томас.

— Карета у оранжереи. Через сад нельзя, там ночной сторож Берна. Пойдём через прачечную.

— Вы давно знаете этот путь?

Он не сразу ответил.

— Ваш отец просил держать двери открытыми.

Сказал просто. Без красивой паузы, без слёз, без попытки сделать мне больнее.

А у меня перехватило дыхание.

Отец умер пять лет назад. Рован правил домом почти с того дня, когда сняли траурные ленты. Мать позволила выкорчевать терновник, заменить людей отца, закрыть северные счета, перехватывать письма.

А где-то в этом же доме старый лакей всё равно держал двери открытыми.

Для девочки, которая даже не знала, что ей оставили выход.

Прачечная пахла мылом, горячей водой и усталостью. Нелли спала на стуле у печи, уронив голову на плечо. На коленях у неё лежала недошитая наволочка. Марта задержалась на миг и поправила ей шаль.

Я ничего не сказала.

Нелли донесёт, если её прижмут. Но страх не равен предательству. Я слишком хорошо узнала настоящих предателей, чтобы больше путать слабость с подлостью.

Мы вышли к оранжерее.

Небо на востоке ещё не светлело. Розы казались серыми, мокрыми и злыми. Карета стояла у стены, без герба, с закрытыми фонарями. Рядом курил невысокий широкоплечий мужчина в потёртом плаще.

Увидев меня, он выпрямился.

— Леди Вейр.

Не «леди Элиана». Не «госпожа Элсмер». Не «дитя».

Вейр.

Мне пришлось сделать вдох, прежде чем ответить.

— Гаррет?

— Да, миледи.

Голос грубоватый, лицо обветренное, на подбородке плохо сбритая щетина. Совсем не тот человек, которого моя мать допустила бы к парадному крыльцу. Уже достоин доверия.

— Вы служили моему отцу?

— В северной кампании. Он вытащил меня из-под мёрзлого завала, когда остальные решили, что я уже покойник.

— И теперь вы готовы рисковать из-за его дочери?

Гаррет бросил окурок в грязь и раздавил каблуком.

— Нет, миледи. Из-за его дочери я возвращаю долг. Риск — слово для людей, у которых есть выбор.

Не самый нежный ответ.

Но я, если честно, устала от нежных ответов.

Я села в карету. Марта потянулась закрыть дверцу, но я удержала её за руку.

— Ты остаёшься.

— Миледи…

— Если Рован спросит обо мне, скажешь, что я плохо спала и попросила не беспокоить до позднего утра.

— Он не поверит.

— Конечно. Но ему придётся делать вид, пока не найдёт доказательства.

Она сглотнула.

— А если он накажет меня?

Я очень хотела сказать: «Не посмеет». Красиво, уверенно, по-геройски. Только Рован посмеет. В первой жизни он посмел гораздо больше.

— Если он поднимет на тебя руку или лишит жалованья, уйдёшь к Томасу. Он отвезёт тебя в безопасное место. Я верну тебя, когда смогу не только обещать, но и держать слово.

Марта опустила голову.

— Возвращайтесь, миледи.

Карета тронулась почти без звука. Гаррет знал дело. Мы выехали через служебные ворота, миновали узкую улицу за домом и свернули к старому кварталу.

Столица спала плохо.

В богатых домах окна были тёмными. В лавках уже горели слабые огни. Молочники тащили тележки, нищие грелись у стен, ночная стража делала вид, что не замечает тех, у кого нечего взять. Через щель между занавесками я смотрела на город и пыталась совместить две жизни.

Вот улица, где через восемь лет толпа будет кричать моё имя.

Вот башня суда, где подпишут приговор.

Вот арка, под которой Каэль прорвётся к площади, истекая кровью.

Каэль.

Я вцепилась пальцами в край сиденья.

До сих пор слышала его голос. Не постоянно. Волнами. Стоит отвлечься — и вдруг снова: «Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни».

Не знаю, что было больнее: сами слова или тот факт, что он был прав.

Он видел больше, чем я. Ждал. Отступал. Наверное, злился. Может, презирал меня за слепоту. А может, только себя — за то, что не вмешался раньше.