Чтение онлайн

— Уведите его.

Тени у ног Каэля поднялись. На миг площадь потемнела, будто небо провалилось ниже крыш. Стражники отступили. Кто-то закричал. Ливия спряталась за Кассиана, но он не сразу положил руку ей на плечо.

Я вдруг поняла простую вещь.

Мой муж боялся.

Не меня. Не суда. Не скандала.

Каэля.

— Я не просила спасать меня, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Каэль усмехнулся. Улыбка вышла плохая. Горькая. Почти злая.

— Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни.

Мне нечего было ответить.

Потому что правда всегда звучит грубо, когда приходит без приглашения.

Судья поднял руку.

На башне ударил колокол.

Раз.

Толпа затихла сразу. Даже ветер, кажется, притворился воспитанным.

Два.

Каэль шагнул ко мне, но цепи на моих запястьях вспыхнули серебром. Магия суда. Закон, вплетённый в металл. Такие цепи нельзя было разорвать простой силой, даже теневой.

Три.

Я повернулась к матери.

Селеста плакала. Красиво, беззвучно. Рован держал её под руку.

— Мама, — сказала я.

Она зажмурилась.

Ни слова.

Вот и всё.

Иногда человек умирает не от клинка. Иногда достаточно, чтобы мать закрыла глаза.

Четыре.

Ливия что-то прошептала Кассиану. Он не ответил. Смотрел только на Каэля. На тени. На письма, о которых тот сказал. Их план не предусматривал свидетеля с кровью на мундире и правдой в руках.

Жаль, что я поняла схему за несколько ударов до конца.

Пять.

Палач подошёл ближе.

На руках у него были белые перчатки. Не грубые, не кожаные, не рабочие. Белые. Чистые. В королевстве считали, что кровь знати не должна пачкать исполнителя приговора. Какая забота. Какая тонкая мерзость.

Простолюдина могли бросить на плаху в грязной рубахе. Женщину древнего рода казнили торжественно: с вымытым клинком, зачитанным приговором и приличными перчатками.

Я вдруг подумала, что надо было испачкать их нарочно.

Шесть.

Каэль бросился вперёд.

Серебряные копья ударили в тень. Тень дёрнулась, словно живая, и он упал на одно колено. Кровь капнула на доски помоста. Стражники кричали. Судья отступил. Кассиан побледнел.

— Элиана!

Семь.

Я улыбнулась Каэлю.

Не потому, что стало легче. Ничего уже не могло стать легче.

Просто среди всей этой красивой лжи нашёлся один человек, который пришёл. Поздно, раненый, почти без шансов — но пришёл.

Восемь.

Палач поднял клинок.

Я закрыла глаза.

В темноте вспыхнул родовой знак: белый ворон, терновый круг, капля крови на серебряном клюве.

Отец говорил мне старую фразу. Я тогда была маленькой, сидела у него на коленях и пыталась понять, почему взрослые так серьёзно относятся к словам.

«Если кровь рода предана клятвой, клятва расторгается смертью».

Я вспомнила голос отца так ясно, будто он стоял рядом.

— Кровь Вейр не прощает, — прошептала я.

Девять.

Где-то рядом Каэль зарычал от боли.

Десять.

Клинок опустился.

Я думала, смерть будет тишиной.

Не угадала.

Сначала был крик. Мужской. Сорванный. Такой страшный, что толпа замолчала даже во сне, если кто-то там потом смог спать.

Потом площадь перевернулась.

Серое небо стало чёрным. Чёрное — белым. Белый ворон расправил крылья над моим лицом.

Я падала не вниз.

Назад.

Сквозь холод. Сквозь боль. Сквозь голоса, которые уже не имели власти.

Я должна была понять раньше.

Я должна была читать письма сама.

Я должна была верить не ласковым словам, а тем, кто приходил без выгоды.

Последней мыслью стало не имя Кассиана. Не лицо Ливии. Не слёзы матери.

Каэль.

Я открыла глаза.

Надо мной висел шёлковый балдахин цвета утреннего жемчуга.

Я лежала в своей старой спальне в доме Элсмеров.

Не в тюрьме.

Не на площади.

На запястьях не было цепей. Я резко подняла руки к лицу и едва не рассмеялась. Кожа целая. Ни ожогов, ни следов серебра. Шея тоже не болела. Сердце билось так громко, будто кто-то запер в груди испуганную птицу.

Я села слишком быстро. Перед глазами потемнело.

Комната была прежней.

Белые занавеси. Узкий письменный стол у окна. Фарфоровая ваза с розами. Розы — любимые цветы матери. Я всегда ненавидела их запах и никогда не говорила вслух. В доме Элсмеров не любили лишней честности.

На туалетном столике лежала щётка с перламутровой ручкой. Рядом — раскрытая книга с закладкой. Моя книга. Та самая, которую я читала в девятнадцать лет и бросила на середине, потому что Кассиан прислал первое приглашение на прогулку.

Кассиан.

Я посмотрела на левую руку.

Безымянный палец был пуст.

Без кольца Морвенов.

Дверь распахнулась.

— Леди Элиана, вы проснулись?

В комнату вбежала служанка с подносом. Совсем юная. Рыжеватые волосы выбились из-под чепца, на рукаве пятно от чая.

Нелли.

Я помнила её старше, бледнее, с испуганными глазами. Через три года её обвинят в краже броши Селесты. Через неделю после позорного увольнения она исчезнет. Мне скажут, что девушка сама уехала к родственникам.

У нас в доме все неудобные люди почему-то сами куда-то уезжали.

Я вцепилась пальцами в край одеяла.

— Какой сегодня день?

Нелли моргнула.

— Двадцать седьмой день месяца ворона, миледи.

— Год.

— Семьсот двенадцатый от коронации Аларда.

Воздух будто кончился.

Семьсот двенадцатый.

Восемь лет.

До казни — восемь лет.

До брака с Кассианом — три года.

До возвращения Ливии в мою жизнь — четыре дня.

До письма дяди Адриана, которое я в прошлой жизни сожгла, — один день.

Я закрыла глаза.

Потом открыла.

Комната никуда не исчезла.

Нелли стояла у двери и смотрела на меня так, будто ждала приказа позвать лекаря, священника или сразу гробовщика.

— Миледи? Вам дурно?